Крестная мать
На крестины звали паука.
Появлялся он из банки, но не обычным способом — ткался из мути, из жижи, из гнусного духа эпохи и каждый раз выходил разным.
Паука утверждали на животе ребенка, и тот умолкал, хотя прежде кричал-заливался, а тут — полное silencio.
Паук трогал младенца верхними лапами, перебирал, точно касался раздумчиво клавиш, и младенец издавал крик, но не бессвязный, путанное гортанное наречие, а взрослый крик пожившего человека — крестники слышали в нем соль и ярость, пламя победных кличей и эврику спонтанных открытий, согласие и отказ — и по этому крику давали ребенку имя.
Паук подбирался выше, растопыривался, приникал и единым махом кусал младенца в шею, прерывая крик, превращая глас в писк. Сей же миг крестные накалывали паука на тонкую серебряную иглу и водворяли назад в банку, где он растворялся в муть.
Редчайше паук уворачивался от иглы, переворачивался кверху брюхом, и крестники видели масть паука, его имя.
Сегодня было тезоименитство Матери.
#приниматьад#caratimes#инктобер#нетинебудет#писатьбольшенекому
Туманный день
В lud у любого hombre есть два неписаных закона:
Последняя чаша и спросичто.
Garlic Чехов подпирал спиной башню, чья вершина терялась в густой лазури. Небо было выскоблено до дна. Ни единого облачка, ни заусенца, ни волоска.
У ног garlic Чехова валялась пустая чаша. Что он предпочел: тхина milk, сарада espiritu или латунную vodka — вряд ли кто потратил бы свое дыхание, чтобы вызнать это.
Напротив garlic Чехов, повернувшись к нему боком, спрятав обе ноги одна за другую, а рукоятью громадного кавалерийского Миротворца скрывая голову, стоял, переминался Исав.
Garlic Чехов не спешил. Вопрос не терпит суеты, но и за ответом долго не ходит.
Garlic Чехов цедил воздух сквозь редкие зубы, тасовал вдохи, чесался носом о верхнюю губу, кряхтел.
Исав выжидал, рука с револьвером дрожала, но держала.
«По большому счету, — сказал garlic Чехов, — вопрос меж нами нами может стоять лишь один: сколько за меня дают, и кто?»
Муха оторвалась от стены башни и атаковала Исава, он растерял всю свою прочность, подпрыгнул, звезданул по лбу рукоятью, затанцевал, проклиная и отмахиваясь от насекомого.
Garlic Чехов потянулся за своим револьвером, рука упала, пальцы беспомощно скребли грязь.
«У меня шашни с твоей Эби», — закричал Исав и выпустил в garlic Чехов весь барабан.
«Врешь», — из дыр в теле garlic Чехов вытекал лоскутной, похожий на длинные клоки собачей шерсти, туман, он вмиг спутал Исава по рукам и ногам, опрокинул, потащил по земле, собирая его телом камешки, траву, репьи и гвозди.
К полудню город утонул.
К закату лишь пара футов бесконечной башни торчала из густого тумана.
Назавтра мы сели играть в преф.
#инктобер#писатьбольшенекому#caratimes#нетинебудет#какэтосвязано#приниматьад
Банши
Уууууууу — дует ветер
Закрой окно — просит мама и кутается в одеяло, но дыр в нем больше, чем веснушек на твоей коже, ты с детства носишь имя Рудый, солнце забрызгало тебя соком.
С нею он уединился — продолжает мама, непонятно о чем, — я спросила: для кого разожжен очаг, он смолчал, я спросила: для кого приготовлен обед, он смолчал.
Мама плоха, во сне из ее рта вылезают скорпионы, над башней, куда ты принес маму, вьется клин траурных птиц.
Граааааааа — кричат птицы.
Твою сестру звали Накомба — неожиданно здраво говорит мама, приподнимается на локтях и смотрит в темный угол, точно Накомба стоит там, ладонями закрыла глаза, чтобы не выдал блеск белков ее ярких глаз, Накомба — так звали твою служанку, девочку для игр, ты ударил ее прутиком в саду, вы играли в лошадку, по очереди становились лошадкой, ты ударил ее, а она упала и закричала, как подстреленный жеребенок, ты видел, как он падает и кричит, падает и кричит, падает и кричит, тысячу раз по кругу, Накомба упала всего раз, а когда настал ее черед, не ударила тебя, а поцеловала свою ладонь и приложила к твоей щеке. Она горела еще три дня.
Ууууууууу — надрывается ветер и качает ставни, петли скрипят, ржавчина летит во двор, собравшиеся люди задирают лица, ржавчина кружит, как редкостный рыжий снег, лица людей покрываются веснушками, теперь вы все — побратимы.
Какая мерзость — говорит мама и гремит кандалами, ей сковали ноги и руки, замкнули кольцо на шее и бросили цепи вдоль тела — неужели к власти пришел Олеандр?
К власти пришел я, — хочешь сказать ты, но то ложь, а врать ты не обучен, любое лживое слово выступает у тебя на лице и шее кровавым потом, ты кряхтишь, мычишь и мучаешься, ты слепая кукла, надетая на руку бродячего актера.
Они станут пить кровь — мама убедительна — из Накомбы выпили всю кровь.
Ты вспоминаешь, как это было, красные мантии, белые маски, перекрещенные мечи над головой, связанные за спиной руки, и унижение — стоять на одном колене перед безликой, смазанной полутьмой в пятна толпой, пить, с бульканием втягивая теплую еще кровь Накомбы, слушая, как трясутся ордена и подбородки, как, несмотря на строгий запрет, перешептываются слуги отца, они все здесь, до единого, самый плюгавый и жалкий министрик и то нашел захудалую мантию в шкафу деда и спустился в катакомбы свидетельствовать твою покорность, твой завет трону.
Я так боюсь смерти — мама сидит на кровати, откинув покрывало, на темной ее груди сияет огнем талисман, он пульсирует в такт ее сердцу.
Вы же за этим пришли?
Это же вам и нужно?
Нет, нам нужно иное — отвечаете вы и продолжаете смотреть.
Мама, лягте — говоришь ты, впервые обращаясь к ней, как к королеве, не как к матери.
Мама ложится, из стен, из теней, из укрытий выбегают женщины, накрывают лицо мамы платком, она еще дышит, платок колышется, расковывают ей руки, с грохотом и звоном бросают на пол цепи, они разлетаются вдребезги, как лед, складывают руки на груди и связывают их одним движением, без сигнала женщины выхватывают молотки, как они сияют в ртутном свете вечных свечей, и одновременно обрушивают на маму, приколачивая ее к кровати.
Ааааааааа — кричит мама.
Ааааааааа — вопит, волнуется толпа за окном.
А. А. А. А. А. — раскачиваясь, схватившись за голову, стонешь в углу ты.
Мама отходит.
Ты спускаешься к своему народу, стаскиваешь шапку с волос, люди всё видят, люди опускаются на колени, ты седой, как и положено после бдения.
Ты молчишь.
Рассвет наливается силой.
Ты говоришь — благословлен плод чрева твоего, матерь. Благословила ты меня жить, благослави ныне на царствие.
Уууууууууу — кричит ветер, вопит на семь голосов, проникает в кости, гуляет в них, наливает в живот ледяного свинца.
Падают люди, разбивают лица оземь, ломают пальцы, затыкая уши, вырывают языки, от страха позвать.
Проклят, проклят будь — поет мама.
Жила королевой, стала банши.
Помедлив, точно решаясь на что-то важное, трескается до основания и начинает падать башня, в которой нашла конец мама.
Ты смотришь.
Тебе здесь до конца.
#инктобер#приниматьад#нетинебудет#писатьбольшенекому
Экзорцист
Первым делом изгнал из портфеля страх, тот свернулся молочной пенкой, скрутился жгутом и всосался во вспыхнувшую медью червоточину; посидел, пожевал губу, поднатужился, изгнал из сандалий бесов противоречия, те завыли, закрутились двумя смерчами, рванули сквозь кирпичную стену, ободрав с нее штукатурку; кстати, о кирпичной стене, прижался к ней щекой, стена дрожала, машина внутри работала рьяно, но с надрывом, чихала и стучала колесами, изгнал из нее призрак прошедшего Рождества, тот ушел свечой, взял первую космическую и ворвался в строгий строй небесных тел, разгоняя их по лузам; прислушался и одними пальцами изгнал с ресниц слезы, они вспыхивали и исчезали, вспыхивали и исчезали, на глаза попался дневник, он прошептал страницами и раскрылся на жирной, алеющей бесстыдным ядом, двойке, изгнал двойку в Ад! А она не изгналась. Послал двойку к Дьяволу. А тот не явился. Изгнал цвет. Но ручка классухи оказалась сильней. Сел, подперев кулаком голову и стал прикидывать, сильно ли обозлится мама, если найдет дневник с выдранными страницами? И вовсе несильно — решил. Только сперва надо изгнать всех козлов и дуралеев из ее любимого сериала.
#какэтосвязано#нетинебудет#caratimes#писатьбольшенекому#инктобер
Оползень
- Всё! — крикнула Тамара Михална и швырнула сумку на стол, из нее раскатились снаряды разной тактической свежести и предназначения. — Свершилось!
- Что стряслось? Что? Что случилось? — наперебой заволновались три учительницы географии, возраста разного, но одной расы, как сказал Ваня Демочкин, а он в эльфах и орках знал толк.
- Мы обречены! — вскричала Тамара Михална, истерически, но аккуратно раздирая на себе блузку так, чтобы оторвать максимум одну пуговицу. И ту, верхнюю, для дела вовсе бесполезную. Хоть не было в учительской ни единого самца, инстинкт брал свое.
- Война! Эпидемия! Снежный буран! — выкликали географички и бегали, смешно размахивая руками над головами.
- Космоса черные дырыыыыы, — гудел физик, воцаряясь в учительской, как океанский лайнер, прокуренный, басовитый и грозный.
- Осмоса, — поправила биологичка, показав острый нос из-за газеты.
- Сами посудите, какой в том смысл? — отвлеклась от заполнения журнала Алла Федоровна, русалка, литератричка, именовавшая себя семиотической девой, но не вслух, а, так скажем, с изнанки.
- Мы обречены на сползание! — вострубила Тамара Михална, вновь зафиксировав на себе все прицелы. И не замедлила закрепить успех, — мы тонем в неуспеваемости! У нас худшие показатели усидчивости! Мы разобщены и политически вялы.
- Тоооооолько, — шепотом чокнулся кулаком с физиком учитель труда Потапыч, — вялы вилы на стогеееее.
- Семен Потапович! — грохнул хрусталь массовой укоризны, но трудовик отвел сглаз колечком из пальцев и, высунув язык, принялся ювелирным бисером пятерок заполнять четверть у восьмого «А», отметки ставил вразнобой, добиваясь немыслимой гармонии на листе, будто сам с собой играл в го, поддавался и выигрывал.
- Мы сползаем! — взвизгнула Тамара Михална и приложилась кулаком к столу. Отвечая ей, двинулись тектонические плиты, гусеницы, шкивы и поворотные механизмы, школа покосилась и действительно поехала по наклонной.
- Томочка, — этот голос махом вморозил учительскую в мёд, директор вплыл, худой, галантный, симпатичный Паганель, а не это чучело из книги, ухватил Тамару Михалну за локоток и повел в изящнейшем вальсе, — ну что вы блажите, как пожарный клаксон?
- Генрих Петрович, — краснела Томочка и плечиком, плечиком так — тык!
- Отставить сползание, — отменил Генрих Паганель через плечо, и улей мигом принялся выполнять его приказ.
#приниматьад#caratimes#какэтосвязано#писатьбольшенекому#инктобер
Три лица
У Вовки из седьмого «Г» три лица:
Первое срезал с павшего фрикца дед, налепил поверх своей простецкой физиономии и стал истинный аркиец.
Второе Вовка изваял сам: сперва точками на листах чертежной бумаги, потом завел все торосы и айсберги в батину счетную машину, она мигала лампами и гудела, как рассерженный улей, но выдала на лепную массу макет, маска вышла, что надо: Отец державы, Кормчий воли.
Третье никто еще не видал, оно вскроется, как дохлый дрозд из-под снега, когда город штурмом возьмут чигены, поставят весь седьмой «Г» на колени и шагом, двигаясь справа налево, будто читая свою священную книгу, задерживаясь на миг, чтобы прицелиться и вынести затылок через лоб, начнут расстреливать белокурых и ясноглазых потомков нисповергателей Рисстага.
Третье лицо изуродует крик.
#инктобер#писатьбольшенекому#какэтосвязано#caratimes#приниматьад
Ураган
С криком нарекли, в молчании отпели.
Уру было шесть, когда он научился вызывать штиль зевком.
Мать недаром звала его Барабанный живот. Стоило ему надуть свой обычно плоский, едва выпирающий из-под ремня пузырь, стоило сделать по нему тун-тэк, тэк-тун-тэк, стоило задуматься о черной утробе шторма, стоило позвать, так лягушка зовет утро, а сорняк кричит на ветру, как на коже Ура выступали синие руны древнего заклятья. И на город падало абсолютное беззвучие. Флаги обвисали, песок немо обтирал сапоги, железо силилось, но молчало, брякая о камни и другое железо, а люди бестолково разевали рты и были верблюды, а не сапиенсы.
Штиль давил на уши. Штиль сворачивал молоко. Штиль сверлил дыры в кафельных плитах.
Штиль предупреждал: обидишь меня, и придет он, мой старший брат, настоящий безумец, горедур и свистопляс, никто не хочет иметь с ним дело.
Все напрягались, жилы дрожали, натянутые тетивы старились, побелка крошилась, позолота осыпалась.
И в самый неожиданный момент, небеса трескались, и сквозь прореху выглядывал он.
Ура
Ган
#приниматьад#caratimes#какэтосвязано#писатьбольшенекому#инктобер
Истребитель мрака
От поступи его жеребца дрожали скалы, прежде острые, хищные, похожие на клыки, они крошились и падали пред ним, рассыпались в пыль, и жеребец оставлял в ней огромные следы своих копыт.
У цитадели, что венчала собой гору, как корона указует на главного в зале, было черное, искривленное подлой усмешкой лицо.
- Верно ли, что эту мерзость изваял Эрнест Церетели? — вполголоса спросил рыцарь то ли жеребца, то ли меч, рукоять которого стискивал особенно страстно.
- Сомнительно, — так же глухо ответил голос из поясного кошеля, — наведу справки.
Рыцарь принял должную моменту позу, расправил плечи, пустил гневные лучи из глаз и пророкотал так, что небо опросталось на землю мелким бисером:
- Кто хозяин этого замка?! Покажись!
Эхо разнеслось над горам, оно ломало вершины гранитным молярам и шатало корневые скалы.
- Кто хозяин?! — не менее громогласно повторил рыцарь и, приложив руку ко рту, осведомился, — Мы точно не ошиблись?
- Координаты верные, судя по карте мы на месте.
- МАРШРУТ ЗАВЕРШЕН! — неожиданно встал на дыбы скакун и оглушительно — рыцарь выронил меч и вжал обе ладони в уши — принялся сигналить, как безумный.
- Сдаюсь! — упала нижняя челюсть зловещего замкового лика, по выкатившемуся вперед мосту бежал невысокий, одышливый человечек, за его спиной громыхали огромные ключи, которые он тащил, перекинув цепи через плечо. — Вот, забирайте!
- Что это? — спросил рыцарь, подбирая меч.
- Ключи от Мерзости.
- Мерзости?
- Гадства, свинства, погани, мрака, растления, порчи, скотоложества.
- Чтооооо?! — рыцарь побагровел.
- Ими не обязательно пользоваться, — человечек пал на колени, стянул с головы шапку и оказался совсем нелепым: плешивый, кривоногий с плаксивым лицом ябеды.
- Зачем мне ключи, владыка боли?
- Ооо, никто не зовет меня так последние двадцать лет, — человечек облизнулся и добавил, — вообще это прозвище моего деда.
- А как тебя зовут?
- Генрих покорный.
- Генрих ПОКОРНЫЙ — повелитель мрака, — покатал во рту рыцарь, поясной кошель хмыкнул, — как-то не вяжется. Это Цитадель Ужаса?
- Она. И террора.
- Ты — ее владелец?
- По наследству… перешла, — пролепетал Генрих и уронил слезу, — выходит, моя.
- Что делать будем? — хором спросили рыцарь и поясной кошель, а жеребец всхрапнул, точно рассмеялся.
- Вы берите, — засуетился Генрих, гремя ключами, — а я… того.
- Стоять! — рыцарь остановил его попытку проскользнуть мимо жеребца, тот нервно прядал ушами и раздувал ноздри. Генрих съежился и стоял ноги иксом, точно мучительно желал облегчиться.
- В принципе, — тихо прошелестел кошель, — вижу выход.
- Излагай, — уголком рта сказал рыцарь.
- Ключи в болото, замок объявить найденным шедевром Церетели.
- И?
- А сами пить.
- Заметано! — просиял рыцарь и хлопнул Генриха по спине. — Крепкое будешь?
- Мнеееее неееееельзяяяяя, — заблеял Генрих, предчувствуя неизбежное.
- А как мы мрак внутри тебя истребим? — гудел рыцарь, не выпуская из хватки плечо Генриха. — Принципиально никак иначе невозможно. Или сам хочешь в болото?
- Нннннет, — заикался Генрих.
- Значит, разомнемся бурбоном, а после…
#инктобер#приниматьад#caratimes#писатьбольшенекому#какэтосвязано
- Что-то вырисовывается? — гоготнул О’Шоннеси, и я мстительно растоптал его версию:
- Откуда фигура в черном знает даму в автомобиле? Где выстрелы? И почему, черт возьми, ночь?
Сержант О’Шоннеси покровительственно похлопал меня по плечу:
- Это же нуарное стекло. Все было ровно так, как оно говорит. Анти-полдень. Дело закрыто.
Я смотрел, как улики растекаются в дым. Нуарное стекло выбрало жертву. Зеленщик. Он отвернулся. К нему приходил Лесли Гигинс. Зеленщик. Черт. Какая глупость.
- Ну нет! — я выбил из рук О’Шоннеси коробку со стеклами, день разлетелся вдребезги, О’Шоннеси оступился и упал. Я встал над ним, черная фигура, заслоняющая солнце, в моих руках невесть откуда появились «Большие надежды». — Я не дам тебе испортить мое дело.
Когда с О’Шоннеси было покончено, в голову мне пришла остроумная идея.
- Отдел внутренних расследований будет доволен, — пыхтел я, примеряя ботинки О’Шоннеси к следам на спине и заднице Лесли Гигинса, — продажные копы всегда в цене.
Коммодский дракон с одобрением смотрел из саквояжа, дама в зеленом турнюре мне кивнула, зеленщик перевернул табличку на «Открыто», а револьверная ворона с хрустом опорожнила барабан. Домохозяйка перегнулась через подоконник и призывно сверкнула вырезом.
- Горю на работе, — распустил я неудобный галстук Лесли Гигинса и поспешил на зов плоти.
На место преступления вернулись молодой коп и журналист и доделали за меня бумажную работу.
#писатьбольшенекому#инктобер#приниматьад
Шум
Кла-ви-фи-цированный… тьфу! Ква-ли-киф… да ёмоё!
Ква-ли-фи-ка-ция.
Во!
Квалифицированный слушатель в музыке находит свое.
Это в начале своего ушного пути ты просто прешься.
Пррррррррр прррррррр.
Звукоподражжжжжжжание.
Дрожжжжжжание.
Держжжжжжжание.
Державин. Дрова. Древний. Дремаллллллллл.
Как один звук переводит стрелку и ррррррррельсы — рррррраскатистое эррррррр! — бребезжжжжжжжжат.
Квалифицированный слушатель в состояние отделить один инструмент от другого, не закрывая глаз, расщепляя слух, продолжая, как детстве, кайфовать от ритма, от горячего потока, от едва уловимых акцентов перкуссии.
Кай-кай! Кай-кай!
Это картавый карррр — карррр.
Это безногий кайф — кайф.
Это безррррррррукий кррррррай — кррррррай.
Кого хочешь выбир-рай.
Здесь шум, там грай.
Затем приходит понимание гармонии.
Сочетаний.
Парадоксов.
Асинхронности.
Звуков невпопад.
И только полюбив шум, ты начинаешь слышать их.
Звукоедов. Шумогрызов. Существ, живущих по ту сторону музыки.
Они едят звуки. Они прогрызают тоннели в шуме.
Они тихие, скрежет их пастей едва различим.
Но они неистребимы. Неустранимы. Неутомимы.
Вот и теперь они прервались и слушают, они поняли, что привлекли наше внимание, и мой тебе совет — прячься.
Окружи себя бесконечными звуками: капающей водой, работающими электроприборами, шорохами хомяка в клетке, шумом колес за окном.
Чем угодно.
Ведь стоит тебе остаться в полной тишине, им станет нечего есть.
И они возьмутся за тебя.
Ведь колесики, артерии и молоточки внутри твоего тела не утихают ни на миг.
#писатьбольшенекому#приниматьад#инктобер
Зомби
У меня трехчасовой рабочий день.
Начинается все просто: десять минут фитнес-рабства — вы смотрите, я делаю, вы говорите, я прыгаю, танцую, подтягиваюсь. Фитнес дает мне завтрак и почистить зубы — изи мани.
Потом ядерные сорок — веб-джихад, хорошо, что я не помню, что мне приходится говорить и делать, но сбитые о стены и пол костяшки пальцы, высокий рейтинг и щедрые донаты саудитов говорят, что я свиреп и убедителен.
Перерыв. Обычно в него я сижу на толчке и делаю вид, что сру. Мне нужно подготовиться к самому сложному.
Детский час.
Линия работает нечетко, несмотря на гарантию забвения в 97% процентов, я что-то запоминаю. Дети ужасны. Я ем то, что не стоит даже нюхать. Я засовываю мелкие предметы туда, откуда их может достать только хирург — у всех нас ежедневный скрининг под седацией. Я — хомячок Господа. Я показываю, как не стоит делать. Детям интересно. Дети меня любят.
Секс-пятиминутки не в счет. Это даже приятно. Кому-то интересно мое тело, простые механические движения. Экран, лубрикант, выключенное видео с той стороны.
По понедельникам, средам и пятницам дальше у меня уроки врачей, сколиопластика — здорово, вправление суставов — не очень, проктология и урология — практически как секс-пятиминутки, только дольше и детальней.
Вторник и четверг — школа травмы. Давайте просто пропустим. Нет, я не хочу говорить об этом. Да, у меня есть уборщица. Нет, современные швы растворяются примерно за три дня. Да, я успеваю восстановиться. Нет, мама, у меня все в порядке.
В финале рабочего дня — глоссолалия.
Мы просто мычим хором, и это растворение в пра-языке, бурное словоизвержение, словоргия — то, ради чего я вообще стал телеуправляемым зомби.
Что я делаю остальные часы?
Вяжу, высаживаю растения в саду и играю на блок-флейте.
А еще я хорош в выпечке. Крайне хорош.
#инктобер#приниматьад#писатьбольшенекому
Нашел в закромах родины образчик ничем незамутненной дебилотеки и гребатории, с матюгами, сексизмом и шизой:
Спутник
Это история в ответ, самостоятельного звучания не имеет, потому что пошлая и бессмысленная.
Обзавелся я им как бы со сраму. Не знаю, что это: червь, жук или микроб какой, но только всю малину он мне изгадил.
Сперва только девок портил: сунешь в нее раз, потом еще и еще пяток. А она уже мегера, сущая крабова дочь, гидра подводная, бацилла сучья.
И канит, и ревнует, и ноет, и денег просит, и сил никаких — не дает, а душу вынимает, почем зря. Сплошное скотобесие, а не баба.
Думал, нарочно таких выбираю, чтоб сучилище клятое, чтоб от похоти сгорала, но взамен мозги того.
Нет, энк мне во всем признался. Я его после случки полоскал, больно горячо сделалось, вот и пошел остудиться, помял для порядка, ощупал для верности, живой он там или червем повис, тут он мне и говорит:
«Нехорошая то идея повторно с этой отроковицей шпиговаться» — ей Богу, так и сказал: «шпиговаться» — я и слова такого не слыхал, мерзкое оно, будто «шпикачки» — как бы жарю я в ней свой сосисон.
«Это с чего ж нехорошо?»
«А вот она сукаджусом уже напиталася и скоро голову тебе делать зачнет».
Сукаджус, смекнул я, это вроде как пиздаджус, только не ради удовольствия, а исключительно ебли мозгов для.
«И что за совет имеется?» — осторожничаю, хрен знает, что хрен посоветует.
«Бежать и мудака собой строить, на смс не отвечаться и шхериться, как падла».
Мудрый совет, впитал его точно ультрафиолет в отпуске и как был прямиком из сортира в окно и намазался.
Так и стали мы с энком мудростью его промышлять. Живо я вспомнил всякую низкую пацанью науку, как кидать, как дурить, как харю кроить жалостную или борзую, как шептать пахлаву всякую, как змея запускать, короче, обернулся подлинной мразью. Но вдостал нахлебался пиздоджуса и мохнатых сейфов изрядно повскрыл.
Пока сука этот, энков наездник, кто он там, жук, червь или микроб не решили меня опрокинуть.
«Слушай, — говорит, а я рукой занят, потому весь внимание, — слушай, а вот нет в тебе огня или там желания, в другую масть перекинуться?»
Я руку не торможу, а сам в думки, это вообще тема ровная, чтоб сразу не кончить.
«Смотря, что там?» — выдавливаю.
«Ну деньга там, власть, карьера, — заторопился энк, — уважение, признание, почет».
«Эээ! — кричу. — На такую шляпу меня не купишь!»
И вновь занырнул в пучины беспробудной синьки и промискухуйпоймичего.
#инктобер#писатьбольшенекому#приниматьад