Найти похожее

Ты выигрываешь в лотерею Ты выигрываешь носки Ты выигрываешь электросамокат Ты смеёшься Ты утираешь слёзы Ты стесняешься Ты говоришь: это не я, это незаслуженно Ты едешь домой в выстуженном трамвае Ты с детства помнишь, каково это Ты трогаешь наледь сквозь варежку Ты чувствуешь острую неправоту Ты снимаешь варежку Ты прижимаешься к резиновой прокладке на окне Ты дышишь на лед Ты протаиваешь лбом лунку на окне Ты ловишь на живца Ты представляешь, как протаивает на твоем лбу глубокая черная лунка Ты слышишь плеск Ты смеешься Ты помнишь: никто не выловит золотую рыбку Ты едешь Ты за этим и ездишь туда Ты твердишь: там — это время и стечение обстоятельств Ты настаиваешь: там — не место Ты кричишь: там — в жопу дам Ты обманываешь Ты не собираешься перед кем-то держать ответ Ты презираешь слова Ты рвешь лотерейный билет Ты выкидываешь носки Ты мчишь на электросамокате в реку Ты кричишь Ты рыдаешь Ты карабкаешься на памятник и выступаешь оттуда Ты лимонишь понты Ты ломаешь бровь Ты говоришь: это я, и это — мое Ты лежишь в трамвайном депо меж рельс, в высокой траве Ты забыл свое детство Ты запускаешь пальцы в горячий песок Ты знаешь — более верных поступков не бывает Ты поднимаешь воротник Ты отодвигаешься от окна, в которое врывается ветер Ты плюешь на ладонь — это начало рукопожатия викингов Ты смотришь одним глазком, насмерть зажмурив другой Ты ловишь стук Ты стискиваешь зубы Ты отрываешь голову золотой рыбке Ты стоишь Ты ждёшь Ты ждёшь здесь Ты молчишь — здесь это расстояние Ты сомневаешься — здесь точка Ты шепчешь — тут — на руках путь #писатьбольшенекому#япишуэтовосне#приниматьад#caratimes

Без надежды на разрешение Каким бы ни был протест, детей улице никто не отдаст. Сначала скармливают скамейкам старух. У каждой — свой вкус, каждую нужно усадить в паз, на приметное место. Старухи истаивают злобой, наркоманы-проститутки, но кто знает, что их сквалыжность — выходящий из ртов скамейковый обрат? Вторым калибром заряжают молодых и креативных. У этих земля горит под ногами, а ногти накрашены справедливостью. Их не долюбили. Родины, когда резали на ломти, не додали, перспективы говно, ну так во всем мире такой тренд — дальше, только глубже в жопу. Напоследок ведут бизнесменов, руки их заломлены, локти присягают небу, острые, вывернутые крылья. Набивают чесарок в приемную мусорубки, как в пирог, часами душат бумагами и наглостью, травят стоя, если лег, то уже с отбитыми почками. И вот, оставшись одна, улица восстает. Камень ее бит и раскрошен. Плитка пробором уложена и так брошена. И когда на улицу выходят дети, не по часам — по масти, тогда вырастают баррикады, цветут гробы, трубят горнисты, Крапивин писал бы об этом горячо и красиво, а я просто зашнурую хобот и буду ждать суп. Люблю пряный с креветками. #писатьбольшенекому#caratimes#приниматьад

Начал читать «Змейские чары»несравненной Наташи Осояну, и прям распороло узнаванием. Осенью 2018 (уже после «Золотой пули») я крайне неудачно играл в «Грелку», иногда грешу, что на ней и надорвался. Написал соавторский рассказ, который горячо не люблю. И второй, который дико мне не понравился, я о нем до вчерашнего дня (и «Змейских чар»!) вообще не вспоминал. А тут прям родство ощутил: «Пес и его мальчик Когда пес и его мальчик вышли из болот, ноги их были чисты. Небо облетало листвой. Рубиновая, карминная, алая с траурной бахромой, она таяла, не добираясь до земли. Пес и его мальчик шли, по привычке высоко поднимая ноги. Ад, если и следовал за ними, то выбился из сил, заблудился и плюнул. Выбравшись на твердую почву, эти двое обчистили крупное кладбище, мальчишка выкорчевывал кресты, да те не больно-то сопротивлялись, земля отдавала добычу покорно. Скоро мешок за спиной мальчишки бугрился славной добычей». Тексты, конечно, совершенно разные, но резонанс чувствую. #япишуэтовосне#писатьбольшенекому#приниматьад

Как не в сказке Ладони у него шершавые, голос с изломом, говорит как по насту хрупкому ходит, глаза у него серые, не красивого стального отлива, просто никакие, зимнее низкое небо, нос у него неприметный, коли б напал такой, и не описать в приметах этот нос, рот вечно прячет в шарфе, ну да я теперь знаю, что выворочена у него челюсть, оттого и голос такой, ха, а вот и нет, говорит он вовсе лицом на груди, да что ты такое говоришь, да-да, в тот раз, что он меня из болота вытащил, я вся тряслась и измерзла бы насмерть, а он в дом меня занес, у камина лег, рубаху расстегнул и к груди прижал, а там и вовсе не кожа, а будто блюдо медное и на нем — гравировка, лицо, страшенное, что твой демон, нет у меня никаких демонов и не было, а вот и был, вот и был, Анариэль, что — не из этих, я вовсе и не ложилась с ним, так вот прижал он меня к груди, а внутри ровно пожар полыхает, и демон этот открывает глаза и говорит: Дерси, так это же не твое имя, Дерси, говорит, быть тебе подле меня в аду, ты врешь, а ты не видала его челюсти, а с тобой он не разговаривал, он ни с кем из вас не разговаривал, мама, мама, что сделаем с человеком, мы нашли его в сетях, утопим, скормим клюворотому, или быть ему нашим отцом и твоим мужем? #писатьбольшенекому#япишуэтовосне#приниматьад

Slice of half-life Заходит Господь в бар, смотрит строго под ноги и бубнит. К нему подходит вышибала, легонько трясет за плечо и говорит: «Боже, ты ли со мной?» Господь убирает со лба мокрые пряди волос и говорит словами из чата: «Ну вот думай, прикидывай. У тебя есть уже некая скидка в плане что ты написал (и издал!) Нечто такое на чем диссертации люди будут защищать в 2099 году вполне возможно. Но надо двигаться дальше». Бар затапливает густое молчание, дальнобой добивает пинту пива винтом и, не отирая пены с усов, говорит: «а помните, в кабинетах русского и литературы стены были увешаны портретами писателей - тургенев, достоевский, все сплошь мрачные и бородатые. Я побаивалась их взглядов. Если бы там были ваши физиономии из кружочков, было бы круто». Затем все переходят в зал для игры в го. Там холодно, обои впитали восемь лет тяжелого табачного ига, даже тараканы пахнут «Ротманс», потому что сатрап го курил строго «Ротманс», но потом в 1998 кризис опрокинул его кошелек и зарплату, и копилку, если бы там что-то было, и сатрап го вынужден был отречься от «Ротманс». «Черные или черные?» — здесь играют на интуиции, нет нужды отличать выигрыш цветом. «(без всякой связи с предыдущим) вы знали, что внуку нашего чувака, который в 1961 году помешал отдать приказ о ядерном ударе с подлодки, в 2017 году американцы вручили 50 тыс долларов?» Дальше выход в город, тряская электричка, рассвет на Электроуглях, перешед железных жил линии, неустанно кляни Дьявола и будешь чист и светел, как свежеумытая луна. Ложишься спать меж голых, пахнущих детским шампунем, жен. Они маленькие и розовенькие, как месячные поросята, когда жены переворачиваются, чтобы обнять тебя лапками, ты дышишь парфюмерным запахом «Love is» и отвечаешь на невысказанную просьбу Бога: «Нет, не буду целовать, не буду. Пусть Иуда целует. Пшел!» Засыпаешь с «Ротманс» во рту. Незажженая сигарета прилипает к нижней губе и качается в такт маятнику Фуко. Тик-так, тик-так. Ты охраняешь Вечность. #писатьбольшенекому#япишуэтовосне#приниматьад

Каменного сердца измена Ласка вырезана из лунного камня. Такой не бывает гладким, сколько ни полируй. Шлифовочный диск, бархотка, рука — всегда чувствуются крохотные заусенцы, мельчайшие трещинки. Лунный камень ноздреват, так он помнит свою истинную природу, хотя добыли его вовсе не на луне. «Ево плинесла лисицка, — говорит мальчик, мама улыбается и прижимает его к себе, — селая лисицка». Мама ему не соврала, но умолчала от главном: лунных лис свежуют заживо, иначе шкура теряет блеск, она и так становится багровой и яростной, никто не в силах сохранить истинный свет луны, производство беспощадно, но рационально — никаких отходов, все идет в дело: когти и клыки на иглы для граммофонов и штопку ран, их не надо калить или дезинфицировать, свет хранит себя в чистоте, шкура — богатеям на воротники и шапки, скрывать и подсказывать, глаза — дозорным в прицельные окуляры, кости — балансиром в рукояти шпаг и пистолей, в смерти луна становится злой и тяжелой, внутренности — на дыхательные трубки для пустолазов, свет превращает страх в отвагу, а глупость в благоразумие. Мясо лунных лис распадается на прелесть и на липовый флёр, знатоки покупают его для создания особой атмосферы во время званых вечеров или в бане, вдыхают литрами и предаются мечтательности. Остается мозг лисы, шарик не больше куриного яйца, такие держат советники у государева трона, гоняют большим пальцем по карману, сочиняют паузу. Сердце лунной лисы совершенно бесполезно. По уговору их отдают Слепому Пью. Тот режет из сердец других животных. И отпускает наутро. Они сговариваются, чтобы прийти мстить. Но потом лес увлекает их обычными звериными делами. Больше всего звери из сердце-камня любят свадьбы. В этом деле они великие мастера. Свадьбы друг с другом им быстро надоедают, тогда звери из сердце-камня начинают засматриваться на людей, женят Бирнамский лес, сочетают узами Бога и змею, надевают обручальные кандалы на пса и корону. Умытым осенним полднем звери из сердце-камня собираются на мысу, с которого видно чужие земли. «Этот союз утопит мир в крови и пламени», — думает ласка, но ее молчание красноречиво передается барсуку, росомахе, медведю и зайцу. Волк и тасманийский дьявол благоразумно прячутся в тени, но все чуют. «Обвенчаем человека с чужой землей». #приниматьад#писатьбольшенекому#япишуэтовосне

«Куда?! — вопила Нинель, перекрывая надсадный стон парохода, — куда?! Куда?!» А они шли и шли нескончаемым потоком, черным, как нефть, изредка их агатовую реку пробивал островок солнечного света или полосатой радости, удивительно, но эти всегда боролись, кричали, пытались пробиться против течения, но остальные — смоль и деготь — не давали им вырваться из неостановимого, стремительного низвержения в Мальстрем. «Мой Пухис!» — крикнула Даша, Нинель не удержала зонт, он дернул локоть, и вся Джомолунгма коробок, этот колосс на картонных ногах, Вавилонская башня шляпных коробок, покосилась, Нинель затанцевала, ловя баланс, но мир рушился, и багаж не понимал, отчего ему не сделать так же. Нинель тонко пискнула и упустила лодку своей удачи. Харон ударил нерпу веслом. Коробки Нинель раскатились по всему причалу, полетели вниз в лаву. Коробкопадение преградило путь котикам, и они вмиг развернули морды прочь от порта, три удара сердца, и Нинель стояла на причале совершенно одна. Не считая Даши, которую считать было глупо и экономически невыгодно. #писатьбольшенекому#япишуэтовосне#приниматьад

Собаки танцуют, вставши на задние лапы, вальсируя томно, небрежно, когда ты начинаешь рассуждать о счастье. Будь моя воля — защелкнул бы тебе рот. На серебряные замки, какие прежде бывали у чемоданов. «Сколько стоит час?» — спросил меня приезжий у моря, я как раз вез бычков с пристани, маслянистые, тугобокие, бычки отвечали смерти широко раскрытыми ртами. Я протянул приезжему одну рыбину. Тот взял, недоуменно покрутил ее перед носом, все нюхал, будто не верил глазам и пальцам. Потом отсалютовал мне, я слышал, удаляясь, как он скрипел в блокноте стершимся кохинором: «Полчаса за кило, и сопротивляться не станет». Здесь он крупно ошибался, к отпору я готов всегда, вне зависимости от усталости и времени суток, но ты привыкаешь к рокоту нашего разговора, сбиваешься, а разговор о счастье не терпит небрежения. Ты говори-говори, я попутно проверну пару темных дел. У одной из собак, рыжей, длинноухой, из пасти бежит магнитофонная лента. Тяжело будет ее распутать. #япишуэтовосне#приниматьад#писатьбольшенекому#caratimes#архивыдвадцатогогода

Человек-наволочка Вдова смотрится в окно: Так холодно, это Бог наказывает меня за то, что я была дурна, несмешлива, царапала ногтями на ногах, скупа, настырна, тосклива. Вдова встаёт и идёт варить свёклу, ее кот орёт и требует своей доли, он ужасно охоч до свёклы. Мужчина смотрит в окно Бэнтли: Эта весна такая холодная, дерьмовая, как вы, уроды, как ты — вот конкретно ты, когда уже перестанет, закончится, а все ты, все из-за тебя. И бабки застряли, сука. Наверное, навсегда. Нищий нищий, ты опять нищий. От дырявого сапога голенище, просто ты — русский, а русские должны страдать. Мужчина выходит ниже Детского мира, не ехать же прямо к Лубянке, идёт с тобой на обед, смотрит на твои ногти, аккуратно, под мясо подстриженные, на твои погоны, невидимые, весомые, на твой рот, экономично, внимательно пробующий фазана и лазанью, мужчина тоскует, мужчина ёжится, от окна тянет холодом, мужчина терпит, от тебя зависит многое, но только не весна. Девочка смотрит за окно детского сада: Папа говорит, это инеистые великаны, они умерли в битве, их тела кругом, от них идёт мороз. Девочка рисует инеистых великанов, они похожи на медведей, увитых рунами, они не умерли, просто сон их вечен, шкура великанов полна снега, дети в разноцветных комбинезонах катаются с них, как с гор. Заключённый смотрит на окно под потолком камеры. По стенам ползут пальцы льда, стремятся вниз, хотят схватить заключённого: Это война, мир мстит нам за войну, за ложь, за слабость, за убитых детей, за растоптанное будущее, за коррупцию, мстит конкретно мне — за слабость, двоедушие, безвольность, компромиссы. Мужчина корябает стену ложкой: Zа гордыню — и ржет. По коридору шлепают шаги, в роботе распахивают окошко — обед. Заключённый не хочет, но сглатывает. Синоптик смотрит в огромное виртуальное окно Гидрометцентра: Пасмурно, ледяной ливень, температура до 0 градусов ночью, да подождите вы неделю, да, дерьмо, сам знаю, скоро все наладится, чем я вам тучи разведу, хреном своим? Синоптик звонит маме: Ну причём тут ты? А ну да, кары небесные! Да, мам, да. Все хорошо. Не давай Барсику горячее. Спасибо. Люблю. Заеду. Завтра? Нет, выходные. Синоптик кладёт трубку, трёт лоб, у него синусит, все время отдает в переносицу и брови. Ему кажется, всё это в его голове, всё оттуда: мама, кары, мудаки и их дети, Кремль, он не влезает в голову, торчит и цепляется, красная звезда набивает пазухи снегом, он горит, и осень, сплошная холодная осень в любое время года. Потом синоптик вспоминает, что у него ещё триста страниц в хорошей книге, почти полный снаряд Джемисона, сегодня среда, а это почти как пятница. Синоптик выключает окно, выключает погоду во всем центральном регионе, выключает Кремль и Лубянку, свет по всему краю, отменяет град и установки «Град» тоже — по принципу тождества. Синоптику звонит мама: Ой, солнце. #япишуэтовосне#писатьбольшенекому#нетинебудет#caratimes

Пока работаю над текстом про кризис среднего возраста, написал совершенно другой рассказ. Вчера в чате писателей предложил устроить батл — быструю схватку на текстах. Правила простые: на написание чуть больше суток, не очень большой объем, главное правило — удивить себя/написать что-то новое, не такое, как умеешь/привык. Забегая вперед: Я справился только с пунктом — за сутки. Объем превысил в 2,5 раза. Себя не удивил, но порадовал. Это сюр — безумный калейдоскоп из разных людей, ситуаций, времен и сюжетов. В тексте намешано всего сразу: низкого и возвышенного, политики и быта, известных имен и выдуманных персонажей, мата и метафор, горечи и надежды. #писатьбольшенекому#приниматьад#япишуэтовосне#какэтосвязано

Акт первый Как бы ни хотелось верить, что я талантлив, но все это извивы звёздного семени, упавшего в душу в возрасте пяти лет, а после криво проросшего в ней. О, моя бессменная, одноразовая, искалеченная этим космическим вторжением, душа. Во-первых, я не умею завершать. Зачин, начало, старт — в этом я хорош. Разгон, подъем, ступени — минимум неплох. Кульминация случайна, катарсис липкий, герои — карлики-коммивояжеры. Во-вторых, я скульптор, выламываю из слов, высекаю, отрубаю. Я умею поливать и взращивать и не умею планировать и строить. Ещё я боюсь моллюсков. В-третьих, стружка. В-четвёртых, на турнире по ножевому бою, мой друг высоко ударил ногой и вышиб противнику челюсть, ее свернуло на бок, противник упал на колени, стоял, опираясь на руки и кричал как пароходный гудок, а я силился как-то передать это в тексте, отлить в буквы, родить. Но я не знал как. Пятый пункт: я тренированный, но не умелый. Звездное семя хоть и проросло, но ерзает — я воспринимаю эти фрикции, как зуд воображения и памяти, нельзя останавливаться, стандарт и шаблон превращают поэта в шлюху — и прочие заблуждения, ириской сковавшие зубы. Звездное семя слишком заметно, если сопровождает не раскачанного творца. То ли светится, то ли воняет. Ничего хорошего от него. Падаль, глист, мозговая гниль! В-шестых, и, наверное, это предпоследний пункт: когда меня задержали, ни единая проверка не выявила во мне звездного семени. Самый пристальный медиум шестого разряда вглядывался мне в душу в три раза дольше, чем положено по штатному расписанию. И ничего! Король чернило. Семь. Я выпал, шатаясь, из кунга, насквозь пробитого вонью немытого тела и отсыревших носков, от плеча моего отделилась какая-то волокнистая масса, с чмоканьем упала на асфальт и тут же метнулась под грузовик, мне пнули в поясницу — чего застрял?! — по лесенке кунга застучали сапоги, а я сделал три сбивчивых шага вперед, споткнулась и упал всем собой, руки в клочья — это шиповник? вроде крыжовник, ягода полосатая такая — и утопил лицо в цветах. Они смыли слезы. Цветы наполнили мой мир. Трава проросла сквозь кожу, и где-то там, у межевых столбов неокортекса, они встретились, зыбко протянули друг другу жилы и лучи. И в миг, когда трава стала звездой, материя вспыхнула и испарила всех нас с поверхности планеты. #приниматьад#япишуэтовосне#какэтосвязано#писатьбольшенекому

Сегодня все выкладывают этот ролик. Побегу тоже. Потому что книги — основание моей жизни. #япишуэтовосне#писатьбольшенекому