вася чернышёв

Поминаешь ли трусом? Не знаю, Только чувствую в голосе лед. Пролегла между нами тугая И колючая в тысячу вольт. "Эмиграция это не подвиг. Ты не знаешь, что у нас здесь." Я вдыхаю ворованный воздух, Точно глупый Мартын Эдельвейс. Шум войны, одинокие лета, Вечный страх и паскудность харчей Закалили меня как поэта, Но убили Василия Ч. На просторах шершавой Варшавы Поминаю и блядью, и трусом, И, как будто впервые, решаю: Никогда, никогда не вернуться.

посмотреть на мир – блестит, как на праздник трансвестит. чем я хуже? я не хуже. я накормлен, отутюжен, и стою с моим лицом и блещу своим сальцом.

по стуку колес, без ошибки, определяю: домой. так пахнет прелой обшивкой, и душно, как перед грозой. и кажется будто из тамбура с собакой войдет инвалид, ударит в глухую гитару, бля, и группу «Кино» завопит. но все это только мне кажется. фонарик мелькнул Меркурием… да, электричка такая же. только в тамбуре не накурено.

Я захожу, и снова сидит он. Майка цвета гнилого фрукта, выжженные солнцем волосы, сухое выбритое лицо. Самая точная оценка, какую я могу дать: 55. – Простите, вы хозяин этого кафе? – Нет, упаси боже. А что? – Я бы хотел поблагодарить его. Честно говоря, мне совершенно неважно было, кого благодарить в этот момент. Это единственный выход в ситуации вроде моей: превратиться в звонкий мяч благодарности. И вот я отхлебываю свой кофе и благодарю всех: барменов, посетителей, случайного пьяницу, зашедшего справить острую нужду, я благодарю всех громко и по очереди: спасибо, спасибо, спасибо…

как хорошо что я живу на земле в этой свежей и мятой рубашке смотрю на тапочки женщин покупаю мороженое в ларьке а в паспорте моем стоит американская виза

В конце жизни братья Гримм занялись созданием первого словаря немецкого языка. Вильгельм Гримм умер в декабре 1859 года, завершив работу над буквой D; Якоб пережил своего брата почти на четыре года, успев завершить буквы A, B, C и E. Он умер за рабочим столом, работая над словом Frucht (фрукт).

Пьяный мачо Лечит меня и плачет От того что знает Что Румпельштильцхен меня называют

я к этой земле не приклеюсь размахрилась липучка у фонарей греюсь как ебнутый почемучка я был наподобие ветра когда я раньше гулял и на улицах центра каждый меня узнавал был живой, а стал мысленный герпес, невроз, сколиоз жизнь так и не выстрелила, значит была не всерьез да я не скучаю толком это я просто так есть просто в душе дырка куда забивать табак есть просто в душе отверстие (не помню его названия) а в него задуваются ветром, как чеки, воспоминания

Почему-то не удалось все это полюбить. Не удалось привязаться. Выбегая на вокзал, отказываюсь от затяжки, которую предлагает мне Марта, и остаюсь вне их мира. Бояновский ходит на протесты против приватизации какого-то общежития, он коммунист, он ездил в Берлин на марш памяти Розы Люксембург. Мальчик Марта, девочка Адам и еще двое незнакомых сидят на диване в саду, машут мне на прощание и передают по кругу косяк. И есть еще Оскар, Матеуш, Георгий и много других. Я прохожу мимо своей жизни, как мимо витрины с ненужными товарами: хочешь – купи, но к чему тратить деньги? И сейчас глядя на Краков, проникнутый тревожным и трепетным закатом, я говорю себе: нет, не удалось все это полюбить.

Из дома выходит пани Гражина, моя хозяйка. Я сижу на каркасе дивана, вынесенном во двор, и курю. У Гражины под мышкой какой-то желтый рулон. – Что это у вас, плакат? – говорю. – Нет, баннер. Я продаю лес. Гражина подходит ко мне маленькими старушечьими шагами и почти шепотом спрашивает: – Вам, случаем, лес не нужен? Двадцать пять гектар.

твой ядовитый газ вдыхая и птиц твоих пиная пыльных, прости, что морщился, родная. теперь я знаю: там мне было.