книжечки мои любимые

Рустам Александер, "Закрытые. Жизнь гомосексуалов в Советском Союзе"(М. : Individuum, 2023 г. Перевод с английского О. Быковой) Облегченный дайджест, чередующий материалы уголовных дел с историческими справками и жизнеописаниями советских врачей, пытавшихся лечить гомосексуалов аминазином и сеансами гипноза. Описывается всё это с пугающей простотой, будто автор ориентировался на неких людей будущего, ещё помнящих буквы, но уже с трудом складывающих их в слова и предложения. Документальные истории персонажей нарочито беллетризированны, густо окрашены авторской эмпатией и пристрастностью, почти всегда - неуместной. Особенно дико выглядит новелла о мужеложце из КГБ: сбежав от товарищеского суда в соседний город, он предается беспорядочным связям, убеждая себя в том, что работает под прикрытием, выявляя перверсивную ризому. Книга, заявленная как более-менее серьезное исследование, на деле оказывается сброшюрованной подборкой редакторских статей из условного "Спид-Инфо", только без органичного изящества бульварной прессы начала нулевых.

Алла Горбунова, "Нет никакой Москвы"(М. : Individuum, 2024 г.) Пустоватая проза поэта, что довольно странно, так как у поэтов проза обычно выходит концентрированная. Горбуновские же прозаические тексты - абсолютно придуманные, полые, нарочито поучительные, вроде рассказа "Игнат и Рустам" о хорошем отношении к гастарбайтерам. Из общего, не очень длинного ряда, выделяется новелла "Лесные жители" о пенатах истринских лесов, но и там вылезает как пух из порванной куртки, прямолинейная мораль. Центральное место сборника занимает автофикшн "Тупик" о работе автора в институтской системе (АГ преподавала философию): но даже биографический текст автор превращает в серое полотно с невыразительными деталями. Финальная шизоидная сказка про летающих свиней и живущих в гнёздах котят тоже не произвела впечатления. Бредото, как говорила героиня "Амели". Individuum, державший до этого определенный уровень, будто присел передохнуть, но пирожок, вынутый наугад из туеска, оказался беспонтовым.

Энтони Фурнье, "Death Stranding Хидео Кодзимы. Философия гениальной игры"(М.: Эксмо, Бомбора, 2024 г. Перевод с французского А. Е. Мешалкиной) Если бы не спортивная травма, вряд ли бы я решился потратить на гениальную игру гениального Коджимы 45 часов жизни, шесть из которых заняли непроматываемые кат-сцены. Начинал я ее трижды и момент включения, как и было сказано в многочисленных обзорах, пришелся где-то на пятнадцатый час ползания по горам, доставке замороженных яйцеклеток и правильного размещения коробок на спине. При том, что DS действительно создаёт некий задел для всего геймдева на многие годы вперёд, геймплей в ней довольно однообразный - ты просто ползаешь по мху, добираясь от одного распределительного узла к другому. Как было метко замечено, "за спиной у тебя тело мертвой матери, на груди висит младенец в колбе, а карманы полны гранат, сделанных из собственных фекалий". Книга Фурнье ничего нового для тех, кто дополз до условного финала, не даёт. Две трети ее объема занимает скрупулезное описание миссий Сэма Портера Бриджеса. Весь сюжет излагается последовательно и полностью, но разбавлен авторскими ремарками и красивостями в духе "Каравана историй": "В небе, как будто в танце, кружились боевые самолёты", "Сэм как змея пробирался между расставленных ловушек" и т.д. Оставшаяся треть посвящена гуманистическим идеям Коджимы, его ранним работам, портретам героев и различным пасхалкам, которые гений щедро разбросал по локациям. Переводчик книги оказался внимательнее автора и несколько раз ловит его на фактических ошибках. Несмотря на всю занудность игрового процесса, DS, как принято говорить, оставляет глубочайшее послевкусие и продлить его можно этим изданием.

Полина Барскова, "Седьмая щелочь. Тексты и судьбы блокадных поэтов"(СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2020 г.) Барскова исследует тему страшную, в которую вглядываться тяжело, но необходимо - блокаду, а точнее блокадное письмо. Стихи и судьбы поэтов, оказавшихся в изолированном городе, разнятся. Обморочное бормотание Гора, защитная скорлупа Тихонова, гражданский пафос Берггольц, ядовитое ухарство Зальцмана - всё это разбирает общую беду на личные регистры, которые автор выделяет и фиксирует весьма цепко. При этом у Барсковой (а работу по осмыслению блокады она ведёт уже давно) речь сдвинута едва ли не сильнее, чем у героев книги: текст предельно конкретен, без воды и лишних отступлений, но странно синкопирован, с такими коленцами и подвывертами, будто танцует человек, учившийся танцевать по учебнику. Но за авторской эмпатией на это постепенно перестаешь обращать внимание.

Ольга Кушлина, "Страстоцвет, или Петербургские подоконники"(СПб. : Изд-во Ивана Лимбаха, 2001 г.) Книгу, посвященную тому, как домашнее цветоводство и экзотические растения изменили не только жизнь петербургского мещанина, но и повлияли на русский поэтический модернизм в целом, я читал за завтраком, а возвращался к ней за обедом. Жизнь мещанина свята, и чем реже его будут выковыривать из раковины с коврами и геранями - тем будет лучше всем. Дайте укорениться, пусть ваша почва будет жирной, а воздух в комнате прохладным, не пересушенным печным жаром. Черенкуйтесь, занимайте новые горшки, растите медленно, но надёжно. Удивительно, но мещанство прочувствовало домашний озеленительный бум глубже, нежели декаденты: последним новые жильцы петербургских подоконников подарили лишь экзотические рифмы, а первым - скрасили существование в каменных мешках страшного города. Дочитал, очнулся, выбирая фикусы на "Авито". "Фикус - мещанский цветок", - отметила заглянувшая в монитор родительница и я лишь довольно восхохотал.

Александр Ильянен, "И финн"(Тверь : Kolonna, 1997 г.) Ильянен написал свою книжку в 39 лет, а ощущение - что в 79. Это изначально стариковская, но не без приятности, проза, занятая сиюминутностями, фланированием, сдержанным сладострастием, специфическими стариковскими ритуалами, эфебофилической ревностью, имеющая в основе и кузминские дневники, и розановские изжёванные горькие травы, но только если бы Розанов не делал никаких выводов и умозаключений, а полностью бы сосредоточился на сухом описании позднесоветского быта. Ильянен - из авторов, полагаю, в которых развития не предполагается и не предполагалось: если прочёл одну книгу, то - прочёл все. И это не минус: читать всё же интересно, как бывает интересно читать неглупые дневники. Сложно устроенный автор - персонаж в русской литературе экзотический. Он как бы и гей, но геев презирающий, верующий, но тоже как-то по-кузмински, греховно алчущий юной плоти, но смотрящий на эту свою алчность с отстранением. Забавно, что своим учителем АИ считает Соснору - в тексте влияние мэтра не ощутимо. Будут силы, доберусь и до шестисотстраничной "Пенсии".

Иван Бунин, "Митина любовь"(М.: Эксмо, 2010 г.) Текст, зараженный погибельным приапизмом, будто кровью налилось всё вокруг - и природа, описываемая автором с неостановимостью интеллектуальной машины, и деревенские пажити, и шелест юбок Катеньки: всё горит в жутком сухом пламени эротического угара. По сути, вся небольшая повесть - это растянутый на сотню страниц половой акт с бесконечным количеством фрикций. Бунин мастерски удерживается от оргазма, имея, полагаю, какой-нибудь высший дан в этом непростом ремесле. Текст ритмически безупречен, это возбуждение, которое не находит выхода, выедает мозги, вынимает душу и заканчивается, вполне ожидаемо, финальной гибельной поллюцией. В Мисхор несчастный Митя никогда уже не поедет.

Алексей Поляринов, "Кадавры"(М.: Эксмо; INSPIRIA, 2024 г.) Увлекательности зачина ужасно мешает настырная сиюминутность, будто текст писался где-то в подвалах условной "Медузы": иноагенты, сепарировавшиеся адыги, осужденные антропологи, прочие приметы неотстоявшейся новейшей истории. Проблемы коллективной вины и памяти в тексте выражены через фигуры мёртвых детей, превратившихся в соляные столпы и стоящих осредь степей и болот в фальшивой, как из "Соляриса", одежде. Избавиться от персонального ужаса можно, вбив в голову кадавра специальный гвоздь, от общего - сложной и не всегда успешной дезинтеграцией. В перспективе же от этого всем станет только хуже: повреждение кадавра вызывает выбросы, покрывающие солью всё вокруг на километры. Условный, мягко отжатый китайцами Юг - от Ростова до Пятигорска - выписан по памяти любовно и достоверно, фигуры главных героев - брата и сестры, отправляющихся в поля для антропологических исследований - тоже. Но какое же короткое дыхание у нынешних сюжетных прозаиков. Это не тяжеловес Кинг, способный не кончать годами и томами: все наскоро, на бегу, секс в подворотне.

Люба Макаревская , "Март, октябрь, Мальва"(М.: Livebook, 2025 г.) Нежное, акварельное, трогательное девчачье текстовое дрочево, без каких либо отрицательных коннотаций. Все, кому психотерапевт выписывал антидепрессанты, смогут найти точку сочувствия, узнать себя. Мне кажется, я узнаю себя в той девочке, читающей стихи, как сказал когда-то поэт. Старикам в этом тексте как-то пустовато: секс их уже не томит, резать себя не хочется (разве что иногда, очень редко), промискуитетно бухать коньяк на полу московских баров - тоже. Но все страницы с описанием длинноногой Мальвы, беспородного пса главной героини, вызывают слезы умиления. И вообще, Макаревская из всей фемплеяды - самая ненаглая, непробивная, одна из настоящих, пожалуй, живущая не догмами повестки, а текучими соками женской жизни, скованными, словно чарами Снежной королевы, химическими препаратами для лечения депрессий. Всем, кто вынужден носить на голове этот аквариум, желаем его поскорее безболезненно снять.

Наталия Колмакова, Анна Лунёва, "Чёрная изба"(М.: МИФ, 2024 г.) Медленно запрягающая книжка (первая четверть экспозиционно и довольно тускло описывает жизнь студенток в общаге новосибирского техникума) со скрипом набирает обороты, но когда уж их наберёт, то понесётся с такой скоростью, что у вас задрожат руки. Проблема у современной русской жанровой прозы только одна - чрезвычайная скудость языка. Почти всегда - это сценарий, технический текст. И "Избу" начинаешь читать с похожим чувством. Но герои (точнее - героини, текст сознательно фемоцентричен) вдруг начинают говорить как живые люди и реагировать на происходящее с естественностью обычных людей. А происходит в "Избе" медленный женский макабр, как если бы "Плетеного человека" и прочую хтонь с культом плодородия перенесли куда-то в заснеженные деревни под Барнаулом. Добрые с виду старушки оказываются сущими ведьмами, собственная мать - слепым чудовищем, в избе живёт натуральный чёрт, а спасают лишь татары да случайно запомнившиеся молитвы. Да и спасают ли?

Роман Михайлов, "Праздники"(М.: Individuum, 2023 г.) После душных, безблагодатных, высосанных из пальца книг, похожих на синопсисы бедненьких сериалов, проза Михайлова - словно награда за мучения. Будто встретил на улице старого знакомого, не вполне нормального с бытовой точки зрения, но волшебного, если понимаешь то, о чем он говорит. Интонация, с которой РМ рассказывает свои истории - неповторимая, знакомая тем, кто общался с народными мыслителями, наивными поэтами и употребителями. Начинаешь слушать, посмеиваясь, но уже не замечаешь, как на глаза наворачиваются слёзы, испугался до чёртиков - а потом уплыл в баюкающие дали. При том, что почти все новеллы в "Праздниках" сюжетны, некоторые - просто шедевральны по законченности, а некоторые - всё же расплываются в облачко специфического гона, теряя темп и завиваясь в бормотание. Из шедевров - открывающий книгу рассказ про отца, везущего сына в зоопарк (читал вслух жене и рыдал, но хохоча), мощнецкая новелла про магического машиниста с большими усами, пронзительным взглядом исправляющего в жизни героя всё, где он накосячил, рассказ про похороны колдуна и рассказ про деревенского чувака, приводящего городских в место, где те хотят испугаться по-настоящему. Отдельно отмечу офигенное оформление книжки - от обложки, где из гроба вылетают мотыльки, а слон вытаскивает из сугроба застрявшую "Ниву" - до виньеток к каждой главе, напоминающих советские линогравюры поздних семидесятых.

Мария Степанова, "Фокус"(М.:Новое издательство, 2024 г.) Прохладная, водянистая, слегка аутичная проза. Писательница М. едет из творческой европейской резиденции на встречу с читателями в другой город. Из-за забастовки железнодорожников всё идёт несколько не по плану, ведь мир снаружи сломан так же, как и мир внутри. М. пребывает в зыбком стыде, ей кажется, что она невольно стала частью государства-зверя, развязавшего захватническую войну. Как себя отделить от зверя, не быть его частью, если даже язык, на котором ты думаешь - это язык агрессора, задача нерешаемая. Фрустрированный анабиоз в безликой гостинице, сознательно отключенный смартфон, разочаровывающее уличное знакомство и, как пятно относительной теплоты среди чужого холодного безразличия - передвижной цирк, где героиню умащивают в уютный кофр, чтобы разрезать (понарошку, конечно) на арене бензопилой. С этим цирком у М. связаны надежды, но цирк уехал, а хищники остались. В позвякивающем символизме текста, как в хрустальной вазе на полке должен храниться некий ключ. Тебе кажется, что ты его почти нащупал, но новелла, растянутая до размеров микро-повести, заканчивается. Смартфон придётся включить.