книжечки мои любимые

«Через четыре месяца меня вынули из инкубатора. Это сделали как раз 1-го января 1906 года… Днем моего рождения стали считать именно 1 января» — так, вопреки твердо установленной реальной дате, 30 декабря 1905 года, писал о дне своего рождения Даниил Хармс.…

Владимир Сорокин, “Первый субботник”(М.: Ad Marginem, 2001 г.) На ночной набережной в большом закопченном котле варили какой-то непроясненный суп. У меня болела голова, будто я выпивал все эти дни, так что я решил, что “жидкое” меня спасёт. Девушка в киоске сказала, что варят они не что-либо, а фобо, и я заказал миску. Местный фобо оказался чем-то вроде расплавленного сверхжирного студня, но головная боль не отпускала и я съел всё, что мне подали. Сперва мне было очень хорошо, а потом стало очень плохо. Я провалялся в бреду ночь, следующий день, а к его вечеру по наитию прибег к радикальному средству: скачал “Первый субботник” Сорокина, который никогда не читал целиком, от начала и до конца, соблюдая принцип непрерывности. Сорокина обычно маркируют как деконструктора, разлагающего, перерабатывающего язык официоза. С одной стороны, так и есть, с другой (и это поразило меня с той же силой, что и в момент первого прочтения некоторых рассказов из сборника в периодике конца 1980-х) - в новеллах из “Субботника” деконструкция всегда сводится к сатанизму. Язык не упрощается до ангелических словоформ, тут не как на Венере, ангелы не говорят языком из одних только гласных, наоборот - это всегда погружение в бездну, низвержение в такой дикий Мальстрём, что в направленности движения сомнений не остаётся - этот лифт несётся прямиком в ад. Более того, зачарованность, одержимость этим стремительным падением, созданием прямого портала - и есть главная интенция сорокинских текстов. Язык в них разлагается не естественным путём, не путём зерна, не по заветам Заболоцкого, не бесстрастно. Он именно портится: загнивает, смердит, пузырится червями будто это конечная форма, финал. Из этого перегноя ничего вырасти больше не сможет и этой нефтью никакую машину не заправишь. Ходил ли ВС к психоаналитику? Мне кажется, что внутри он довольно простой, собранный из устойчивых конструкций. Как впервые открылся этот портал? Почему одна из деталей этого механизма оказалась не 0,6, а 0,32? Как механизму удаётся сохранять стабильность и устойчивость при такой поломке? Подумал, что эти вопросы я стабильно задаю всем писателям, чьи книги в последний год читаю. В “Субботнике” огромное очарование заложено как раз не в деконструирующих финалах, а в ткани языка, который писатель мастерски имитирует, языка позднебрежневской эпохи, зараженного губительным мицелием. Не будь в этих новеллах расчленёнки, калоедства, самой лютой содомии и прочего порушения основ, я читал бы их, думаю, с неменьшим удовольствием, т.к. в этих текстах всегда есть внутреннее напряжение, примерно как в бесконечных диалогах героев Тарантино. На моменте взрыва я бы, наверное, и остановился. Интересно, как воспринимали ВС органы контроля и наказания? “Субботник” написан с 1980 по 1984, и с точки зрения власти ВС - настоящий враг, вредитель. Даже не знаю, в виде кого его изобразили бы штатные художники журнала “Крокодил”? Постоянно сравниваю “тогда” и “сейчас”, потому что поздние 1980-е на уровне ощущений помню весьма хорошо и, гадом буду, из нынешних они кажутся ватной подушкой с гусиными колкими перьями. Ещё бы надо (но лень) посмотреть на год последнего переиздания сборника, попробовать из этого тоже сделать выводы. “Субботник” гораздо радикальнее поздних сатирических книг ВС, и темы, которые он подвергает распаду, в 2025 табуированы в разы сильнее, нежели сорок лет назад. Если обобщать, то простым деконстуированием ранние тексты ВС не объяснить. Для этого в них слишком много личного и желания не просто разъять монолит глухих формальных текстов, но еще и как следует шокировать, опрокинуть, адски поднасрать. В позднем Сорокине именно этой ярости и не хватает. Как и Гоголь, он впал в осмысливание того, что досталось ему просто так, как дар, пусть и такой страшный. “Субботник”, как я и ожидал, помог. Дурнота прошла и я встал с кровати почти здоровым человеком, будто выблевал чертов фобо и очистился до основ.

Антон Долин, “Плохие русские. Кино от "Брата" до "Слова пацана" (Meduza, 2024 г.) Плохих русских в книге Долина в целом нет - есть бездарные вроде Андреасяна, есть демонические вроде Балабанова. Вторые не то предугадывают, не то программируют будущее, выводя Данилу Багрова с его нехитрой философией на первый край новой истории (антагонист нашего Белого - Рыжий тоже ведёт себя как герой второй части “Брата”, мыслящий сделками “американец”). Первые просто присасываются к денежным потокам, выдавая то, на что точно клюнет невзыскательный зритель: размахивающего презервативом Карлосона, например. Хорошего кино и хороших русских в книге АД нет тоже, так как они не укладываются в рамки авторской концепции. А концепция Долина очень проста: есть плохие “они” и хорошие “мы”. “Они” обслуживают власть, продвигают госповестку, снимают нелепое кино по смехотворным сценариям и несут полную ответственность за культурную деградацию общества, а “мы” вынуждены всё это наблюдать, да ещё и писать на это оплачиваемые рецензии. Основной массив долинской книги из этих рецензий, вытащенных из архивов “Афиши” и профильных изданий, и состоит. Чувак поднапрягся и энергично потряс пыльным мешком, а после собрал все, что выпало, и отсортировал по тематическим главам - от фильмов-катастроф до низовых комедий и вернувших прокату прибыль семейных сказок. Рецензии Долина заслуживают отдельной статьи: почти всегда это педантичный пересказ сюжета, занудный и детальный. Примерно тем же в последние годы жизни занимался Лимонов, публиковавший в своем ЖЖ отзывы на новинки кинопроката. Но у ЭЛ это был отклик непосредственный, построенный на каком-то детском восхищении магией искусства, а АД на его фоне - старик, свежесть своих ощущений давно утративший. Да и вытащенные из архивов рецензии, собранные в книжке, выглядят неоднозначно: большинство из них вполне хвалебные и сочувственные, так что даже не понимаешь, почему они оказались в “Плохих русских”? Нормальное же кино, вон и сам критик это признаёт. Подвох чувствует и сам автор, оговариваясь, что “в исследовании подобного рода трудно избежать тенденциозности и соблазна подверстать под умозрительную концепцию разнородный материал”. Трудно, но, как мы видим, возможно. Тенденциозности в книге Долина хватает. Ее столько, что в какой-то момент начинаешь сомневаться в авторской компетенции. Вот, например, Долин пишет о явно ему несимпатичном Хотиненко: “прославился в перестройку, сняв “Зеркало для героя” - советский “День сурка” о двух бедолагах, оказавшихся в одном повторяющемся дне в 1949 году”. Хочется закричать голосом Баженова: “Автор, ты серьезно?” “День сурка”, если вы не помните, был снят на шесть лет позже хотиненковского фильма, а уж снисходительно назвать героев “Зеркала для героя”, мучительно выстраивающих свои отношения с прошлым, и с личным прошлым, в том числе, бедолагами, может только человек в кино ничегошеньки не понимающий. В этом к финалу книги не остается никаких сомнений. Я не знаю, какой фильм снял бы сам Долин, окажись он в режиссерском кресле, но снимай он так, как рассуждает: предвзято, упрощённо, примитивно, то встал бы в один ряд с Андреасяном бесшовно.

«Через четыре месяца меня вынули из инкубатора. Это сделали как раз 1-го января 1906 года… Днем моего рождения стали считать именно 1 января» — так, вопреки твердо установленной реальной дате, 30 декабря 1905 года, писал о дне своего рождения Даниил Хармс. Не будем перечить великому мастеру и отметим его юбилей именно сегодня. А поможет в этом всем читателям «Горького» обозреватель телеграм-канала «книжечки мои любимые». «Хармс по-прежнему непроницаем для понимания, с его энигмой ничего не произошло, и сила его текстов не ослабла». https://gorky.media/context/chudotvorets-ne-tvoryashchii-chudes

Написал по просьбе "Горького", лучшего портала о книгах, эссе к 120-летию нашего всего. Всех с Новым годом! Помяните Даниила Ивановича за вашим праздничным столом.

Глеб Морев, “Иосиф Бродский: годы в СССР. Литературная биография”(М.: Новое литературное обозрение, 2025 г.) Начнем с того, что неправы те, кто в обзорах говорит о моревской книге как о первой научной биографии Бродского. Дескать, был ещё лосевский том, но тот подчеркнуто агиографичен, а тут всё разложено по полочкам с присущей автору дотошностью. Книга Морева не покрывает всю жизнь ИБ, а касается лишь её фрагмента. “Годы в СССР” тут укладываются в 11 лет - с 1961 по 1972. “Литературная биография” в заголовке - это ни в коем случае не беллетризованная биография, а жизнь, уложенная в рамки литературного процесса: и личного, и советского, и мирового. Морев с фантастической детализацией показывает, с одной стороны, как движутся колёса судьбы, с другой, как растёт самосознание двадцатилетнего поэта, с третьей - как колышется тяжёлое марево коллективного, в котором индивидуализм Бродского - как золотая заноза, беспокоящая, пока её не вынешь. Судьба ИБ строится не только личными шагами, но и движением “интересных сил”. Советское общество, кажущееся из наших дней монолитным, вроде бетонной плиты, в действительности пронизано ходами и кавернами. В нём, как ни странно, нет сплоченности, и вот за ИБ вступаются те, кому вступаться как бы и не положено, вроде заведующего Отделом административных кадров ЦК КПСС Миронова, просьба которого проверить законность осуждения Бродского и привела в итоге к досрочному освобождению последнего. Почему Миронов вступился за того, кого, по сути, ненавидел? Исключительно потому, что дело и приговор были сфабрикованы с нарушением юридических и процессуальных норм того времени, а всё должно быть по закону. Вообще, в недалёкое прошлое сейчас всматриваешься чуть ли не с благоговейным трепетом, поражаясь мягкости ответов власти и её органов, следящих за порядком. Попытка угона самолёта в 1961 году, которая в наши дни закончилась бы пожизненным сроком, по сути спускается на тормозах: Бродскому всего лишь сделали внушение и взяли в оперативную разработку. Контактировать с иностранцами ему никто не запрещал, переводы в качестве источника заработка не обрезали, просто не публиковали стихов и зарубили две книги, уже допущенные к печати. Линий, демонстрирующих ситуационную сложность происходящего, в книге великое множество и следить за ними очень интересно. Морев выстраивает личность ИБ с холодной цепкостью, не испытывая к своему герою ни ярко выраженной симпатии, ни отторжения: только документы, заслуживающие доверия свидетельства современников и знание обстоятельств и социальных норм оттепельного периода. Всё это ужасно увлекательно и постепенно отстраненностью как приёмом проникаешься всё глубже и глубже, так что внезапные яркие детали на монотонном фоне скорее смущают (Набоков прислал ИБ в подарок джинсы; ИБ поддерживал США во вьетнамской войне; донжуанский список ИБ до отъезда из СССР включал около 80-ти имён). Интересны не подаренные джинсы, а именно общая сложность происходящего и компетентность исследователя, воспроизводящего эту сложность в событиях шестидесятилетней давности с бесстрастностью и точностью 3D-принтера. При этом написана книга, выросшая из второй главы моревского сборника “Поэт и царь”, говоря молодёжным языком, предельно душно. Дотошность, о которой мы упоминали в первом абзаце, тут возведена в степень столь высокую, что при чтении из глаз начинают течь едкие слёзы, будто ты и впрямь надышался пылью из папок ведомственных архивов или бетонной взвесью из основания памятника, подвергшегося основательной деконструкции. В 2071 году, когда, согласно завещанию ИБ, будет открыт доступ к его переписке и личным архивам, пыли поднимется ещё больше, но дышать ею будем уже не мы, а наши потомки, да и то - при самом лучшем раскладе, предполагающем существование мира в привычных нам формах, с архивами, исследователями и читателями, умеющими складывать буквы в слова и понимающими их смысл.

Роман Сенчин, “Александр Тиняков. Человек и персонаж”(М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2025 г.) Я не знаю, как нужно писать биографию Тинякова. Сливаться с героем и говорить его языком, как это сделал автор недавней мамлеевской биографии? Не думаю. Но и не так сухо и скучно, как делает это Сенчин. По его словам, материалы о жизни орловского Бодлера он начал собирать 20 лет назад. Более того - и сам поучаствовал в фактографии, был, например, в архиве федеральной службы, списал несколько страниц дела. Но этот бумажный голем, которого пытался поднять на ноги Вардван Варжапетян в своем сборнике “Кое-что про Тинякова” за шесть лет до Сенчина, на ноги так и не встал. По той же самой причине, как мне кажется: биография это не просто пакет документов, даже правильно рассортированных по годам, не просто таймлайн, выложенный из цитат современников, критиков и коллег по цеху. Героем, судьбу которого ты восстанавливаешь, нужно немножко заболеть. Даже у деревянного буратино Демидова это почти получилось и его биография Губанова не просто лежит на столе в резекторской, а чуть-чуть шевелит большим пальцем правой ноги. У Сенчина этого не происходит. Из всех этих выписок и справок ничего не следует. Собранные воедино, они так и не срастаются в жизнь и судьбу, не проговариваются, молчат. Как и почему расцвели в груди чувствительного и самолюбивого юноши колючие репьи зла? Кто запустил безобразное чёртово колесо, то затягивающее его под крыло черносотенцев, то вытаскивающее обратно - в салонные эмпиреи. Почему Тиняков в конце концов стал плывущим по канавке человеком-плевком? Где он нашёл этот мутаген? Почему им причастился? Ответа, как говорит мемный телеведущий, мы не услышим. Мне и писать про эту книжку не особенно хотелось, но я дал обет отчитываться о всём прочитанном, просто чтобы не забыть. Пока писал этот пост, в голове беспрерывно вертелся текст буколического тиняковского стихотворения “Настал июль: ебутся пчелы, / Ебутся в поле овода…”. Вдруг я понял, что эти строки замечательно ложатся на мотив песни “Вот кто-то с горочки спустился”. Допел до конца, погрозил пальцем отражению в зеркале: “Экий ты, брат, язва!”, и отправился на поиски книг, возвышающих дух и зовущих к полёту. Ведь мы все тут летаем, как вы помните.

Ясно, что стратегию нужно переизобрести, причем заняться этим, не мешкая. Какой будет литература сопротивления? Непредсказуемой, неуловимой, без опознавательных знаков. Вроде тех супрематических узоров, что люди наносят на лицо, стараясь обмануть систему распознавания. Текст должен двигаться в ритмике, которую невозможно повторить, пульсировать в режиме сошедшего с ума сердца. Пусть это будет что-то вроде антимедитации, где вместо аккуратно рассчитанных вдохов и выдохов - задыхающийся хохот астматика. Надеюсь, что в хрипе можно будет разобрать слова, но и в ином случае это лучше, чем спитые заварки неизбежного вечного возвращения.

Кто-то из подписчиков верно заметил, что критики тут всё больше, а похвал почти нет, так что канал стоит переименовать в “Журнал “Костёр”. Из непонравившихся книг, очевидно. Перечитал последние посты и вижу, что совет не лишён дельности, но переименовывать пока ничего не буду: костёр выйдет чадящим, на мокрых угольках. Редко что вызывает настоящую злобу. Это слишком сильное чувство, ресурсоёмкое, требующее душевных сил. Вспомнил, что не так давно попросил чатжпт написать несколько новелл, совместив в них мотивы книг Сенчина с яркими образцами русского неподцензурья - например, вставить знаменитую сцену из “Эдички” в декорации “Елтышевых”. Жпт не смутился и тут же выдал четыре новеллы: “В серой тряпе", "Смятая трёшка из бабушкиного фартука", "Стекломой" и "Пельмени "Дружок". От результатов я, мягко говоря, охуел. Сцену с негром бывшим медбратом в овине я приводить не буду, так как трусоват, и больше пиздюлей Сенчина боюсь силы новых законов, а вот “Стекломоем” зачитался: Он проснулся от стука. Не сразу понял - за окном или внутри головы. Стук повторился - аккуратный, будто вежливый. Лёха-Душа привстал с продавленного дивана, почесал грудь под засаленной майкой. За окном было серо - та самая утренняя сера, когда непонятно, то ли рассвет, то ли просто тучи. - Ну, - выдохнул он, - пошло-поехало... Подошёл к двери. На крыльце стояла она. Маленькая. В синей куртке, давно выцветшей и с висящей ниткой у рукава. Лицо - как у всех деревенских подростков: ни детское, ни взрослое. Устало-бесстрастное. В руке - полиэтиленовый пакет. - Ты кто? - спросил он хрипло, ещё не отойдя от запаха вчерашнего стекломоя, застоявшегося в лёгких и на языке. - Настя, - сказала она просто. - Можно у вас немного посидеть? Он хотел послать. По-хорошему, чтоб сразу. Но не послал. Только молча отошёл в сторону и рукой махнул - заходи, мол. Она прошла, осторожно ступая по скрипящим половицам. Как будто не хотела тревожить дом. Или его. А может, просто боялась, что он передумает. На кухне он налил себе воды из чайника - вчерашняя, холодная, но не из крана. Девочка стояла у стены. - Есть будешь? - спросил он, сам удивившись, что сказал это. - Можно. Только у меня есть. - И протянула пакет. Там были два батона, пачка дешевого плавленого сыра, и баночка тушёнки. Он кивнул. - Садись. Они ели молча. Она - мелко, аккуратно отрезая хлеб. Он - грубо, кроша, жуя, будто отрабатывая что-то внутри. В какой-то момент он поднял глаза и заметил: у неё слеза. Одна. Скатилась по щеке, будто мимоходом, без крика, без драмы. - Чего ревёшь? - спросил он, почти небрежно. - Не реву, - сказала она. - Это просто... я вспомнила. Он не стал спрашивать, что именно. У него своих воспоминаний хватало, чтоб не спать ночами. Вместо этого он налил ей чаю - из банки, где давно лежали спитые заварки. Они сидели молча, пили. За окном начинался снег - вязкий, как серая вата, налипающий на всё, что ещё держалось вертикально. И в этой тишине, в этом чужом доме, между двумя людьми, у которых ничего не осталось, кроме усталости, вдруг стало чуть теплее. Рассказ длился и длился, Лёха-Душа медленно выправлял крен и даже отказался пить стекломой, приготовленный в сарае чуваком по кличке Химик. ИИ отчего-то любит нравоучительные арки, герой должен неизбежно перековаться, финал обязан нести позитив, будто всё перед ним было лишь подготовкой. Меня обуял серый тоскливый ужас. Я представил библиотечный зал, заполненный пожелтевшими стопками издания “Роман-газета”. За каждым столом сидел Лёха или кто-то похожий, листая жёлтые страницы указательным пальцем и вытирая капающие на бумагу слёзы. В сухом воздухе слышались лишь шелест и глухой стук падающих капель, и будь рядом бутылка стекломоя, я бы прильнул к ней, не задумываясь. К чему этот пост? Нас изучили и по-своему поняли. Как только у тебя появится приём - ты будешь повержен. Твоя любая отличительная черта - твоя слабость, поскольку ее легко можно сымитировать. Твоё лицо, твой образ, твой стиль - это оружие, обращенное против тебя.

Илья Стогоff, “Грешники”(М.: АСТ, Астрель, 2011 г.) Стогов, если кто не помнит, это один большой моветон, расхристанная дрянь, грязная винтовая проза, дрожащие руки, красные белки и пересохший рот. На рубеже десятых его стало очень много, но в новую искренность вся эта лихорадочная белиберда не переросла, её толкало не сердце, а расчесывали зудящие руки. Прошло всего ничего, а полтора миллиона суммарных тиражей стоговских книжек остались там же, где журналы Cool и Oops! с их полезными советами и безобразными обложками. Почему вдруг иссяк этот фонтан, даже думать не хочу. Просто в какой-то момент лысый маэстро заткнулся, переключившись, очевидно, на что-то более дельное. Книжку интервью “Грешники”, выйди она сейчас, закрасили бы полосками цензурного блэкаута не хуже, чем Синий Карандаш “Онегина”, поскольку большая часть воспоминаний основателей и завсегдатаев питерского клуба TaMtAm посвящена веществам и непотребствам. Героин тогда только начал захлестывать улицы северной столицы и под колёса этой колесницы ложились, не думая. Интервью, собранные в книжке, при этом не мрачные, а полные залихватского ухарства и веселого идиотизма, доступного лишь в 20 лет. Вещи самого дикого толка перечисляются тут лихорадочной скороговоркой, будто в героях “Грешников” до сих пор тарахтит сухим горохом взведенное, разогнанное до предела сердечко: жена Гитаркина уходит с одобрения мужа в проститутки, оголодавший Чёрт колет себя в ногу украденным в зоопарке у лошадей витамином B12, чтобы не сдохнуть от истощения, 60-летний локальный приап в сияющем плаще, задыхаясь, бормочет, что хотел бы жить так и дальше: употреблять, совокупляться и снова употреблять. От ветра свободы у отвыкших от свободы людей может заложить уши, но в какой-то момент начинаешь замечать, что стоговские герои говорят одним голосом. Вот, например, глубокомысленно рассуждает Антон Белянкин из группы “2ва Самолета”: У каждого в жизни рано или поздно возникает вопрос: к чему все это? Не с девушками, а вообще… Дожив до определенного возраста, ты лбом упираешься в очень странные вопросы. И я, и все мои приятели, и любой человек на свете — через интерес к религии проходят все. У нас в стране, где никаких разговоров о Боге нет уже почти столетие, этому вроде бы неоткуда взяться. Но так уж устроен человек. А вот четырьмя главами ниже уже мудрствует Лёха Никонов из ПТВП: У каждого в жизни рано или поздно возникает вопрос: к чему все это? Дожив до определенного возраста, ты лбом упираешься в необходимость выбора. Ты вдруг понимаешь, что все эти разговоры о религии — не просто слова. У нас в стране, где о Боге никто не вспоминает уже почти столетие, этому вроде бы неоткуда взяться. Но так уж устроен человек. Чтобы закрепить вечное, в семнадцатой главе подаёт голос Юрий Дормидошин, как его представляет Стогов - светский лев: У каждого в жизни рано или поздно возникает вопрос: к чему все это? Дожив до определенного возраста, ты лбом упираешься… Ну хватит, сколько можно упираться? Лоб пожалей! Но так уж устроен и человек, и все бездарные стоговские книжки вместе взятые.

Роман Сенчин. "Детонация: проза нашего времени"(М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2025 г.) Собирался взяться за ослепительного бейкеровского "Сапсана", но это сокровище, которое боишься растратить впустую. Для "Сапсана" нужны спокойствие и тишина, как при работе со сверхмощным концентратом. Сложно предугадать его действие: а вдруг разорвёт, поведёт так, что рухнешь на пол от головокружения? Или наоборот: уронишь золотую крупинку, потеряешь, не увидишь в душевном сумраке? Но что читать, когда этот сумрак сгустился? Ещё вчера, памятуя пословицу "клин клином вышибают", я мог бы посоветовать: читайте Сенчина. Я всегда так поступаю, и собственный душевный мрак от книг РС нивелируется. Там есть специфический прокисший уют. Герои РС, и обстоятельства, в которых они существуют, герметичны: это всегда один и тот же локус: разочарованные люди в разочаровавшем, выродившемся месте. Ты заранее знаешь, чего ждать от писателя, будто включаешь на кухне радиоточку, где "Сельский час" сошел с ума и гонит в эфир унылую бесконечную хтонь, но тебе в твоём положении и этого достаточно. Ад этот не чужой, ты в нём давно уже за своего. "Детонация", последняя на данный момент (автор суеверно именует её "крайней") книга Сенчина, из этого удушающего потока явно выбивается. Да, тут тоже попадаются испуганные актрисы под шестьдесят, запутавшиеся в многополярности нового мира старухи, усталые мужики, думающие как прищучить хвата, ворующего кролей, - классические сенчинские персонажи. Но в этом мире, продавливая почву и стягивая в провал всё вокруг, появилась новая сила - война. Сенчин, пожалуй, один из первых крупных (плохое определение, но не смог подобрать ему синонима - актуальных? известных? обсуждаемых?) русскоязычных писателей, кто пытается осмыслить происходящее "на бегу". "Осмыслить" сегодня - это прежде всего определиться со стороной: ты за или против, с ними или с нами, зомбирован или просветлён? В соцсетях с этим обычно справляются на раз-два, и достаточно даже не поста или комментария, а просто лайка под чужим перепостом, чтобы тебя классифицировали и осудили, с той или иной стороны. Заглавная повесть, в которой Сенчин привычно нисходит в пересказ фейсбучного вербатима, этому и посвящена. Главного героя, не вступавшего до этого момента в дискуссии, рвет на части свора комментаторов, обсуждающих его вполне нейтральный пост. От него ждут быстрого ответа, а быстрого ответа не находится. Есть базовые вещи: худой мир лучше доброй ссоры, людей нельзя убивать ни просто так, ни за деньги и убеждения, но это тихие истины, а мир требует ярости. Раньше основной сенчинской интенцией была усталость, а теперь на ее месте растерянность. Автор и сам не знает, с кем он, но в его уходе от прямого ответа и есть сила. Та сила, которая не сводится к формуле "В чём правда, брат?" Посиди, брат, подумай сам. Второй момент, на который обращаешь внимание: это то, как формируется новый язык. Не вымаранный чёрными лентами цензуры, но и не эзопов, без аллегорий и аллюзий. Как говорить о том, что происходит прямо сейчас, когда слово, в целом, наказуемо? Ответа на этот вопрос я ждал от Васякиной, но она просто перестала касаться опасных тем, когда-то бывших в ее манифестах доминирующими. Сенчин же не боится, со скрипом разворачиваясь, как мне кажется, в сторону от фарватера разочарованных стариков и осатаневших елтышевых. Это горький шёпот, конечно, и никак не крик сапсана, но в тишине и он слышен отчётливо.

Эрик Булатов, “Эрик Булатов рассказывает. Мемуары художника”(М.: Эксмо, Бомбора, 2025 г.) Мемуары художников почти всегда тяжеловесны и книга Булатова - не исключение. Это сухой текст, в котором нет места шуткам, забавным случаям, всему тому, что обычно расцвечивает воспоминания. Вместо этого Булатов коротко вспоминает детство, годы учебы в Суриковке, дружбу с Фальком и Фаворским, а также долго объясняет, как правильно понимать его картины. Пока писал этот абзац, пытался вспомнить, а существуют ли вообще легконаписанные книги художников, но кроме Сутягина и Пивоварова не вспомнил никого. Дело в том, что живописцы - люди предельно серьёзные, и всё, что вам кажется сочетанием цветов на холсте, на самом деле - философия. Картина - дело долгой выделки, спонтанности тут не место, и пока работают глаза и руки, в голове происходит такая же размеренная работа, объяснение себе и миру того, чем ты занят. Особенно в случае, если ты отец московского концептуализма, и герменевтика для тебя не менее важна, нежели, собственно, изобразительность. В разъяснениях Булатова много полезного и то, что многие зрители чувствовали интуитивно (базовое несоответствие изображения и доминирующего текста поверх него, тревога, вызванная этим приёмом, остранение и пр.), сам художник излагает последовательно и аргументированно. Но самый важный вопрос остаётся за кадром: почему ЭБ начал писать именно так, что послужило толчком (или, как сейчас модно говорить, “стало триггером”) к тому, что поверх советской плакатной реальности стали проступать огненные буквы? Второй вопрос, ответа на который в книге нет: как реагировало общество на картины, ирония в которых почти не читалась? На “Советский космос” с раздутым Брежневым, увенчанным нимбом из герба СССР, на “Улицу Красикова”, по которой праздный московский люд идёт совсем не туда, куда ведёт его Ленин с плаката, на хрестоматийную “Славу КПСС”? Ирония Булатова - это не альбомы группы “ДК”, где действительность ядовито шаржировалась в духе журнала “Крокодил”, это игра на тонкой грани. Булатовский Брежнев вполне мог бы висеть во Дворце съездов, и смотрелся бы там органично. Получается, что дело и в контексте среды? А это ведь еще один концептуальный план, о котором в книге ни слова. Как выставлялись работы Булатова, какую реакцию вызывали у обычных зрителей, у коллег-нонконформистов, у партийного начальства? Булатова в целом не притесняли и заработок иллюстратора детских книг вполне позволял спокойно жить и заниматься любимым делом, так же, как это делал его сокурсник Илья Кабаков и десятки других художников. И хотя многие из них пеняли на подёнщину, сейчас понимаешь, что застывшие брежневские годы были подобием уснувшего рая, с мягко светящимися сквозь туман окошками чердаков и подвалов, где разливают чай, курят на кухне и ведут долгие разговоры об искусстве. Из нашего, оскаленного в гримасах, времени эти пасторали иначе воспринимать невозможно. Пятая часть книги отдана воспоминаниям о художнике (в момент ее выхода он был ещё жив), и вот их уже читаешь с облегчением узнавания, пока среди уютных баек Рубинштейна и Файбисовича вдруг не возникает текст Эльвиры Набиуллиной, ложащийся на общий идиллический фон не хуже тревожащих красных букв.