Другое дело увидеть

Нашла слово, которое точнее всего описывает для меня критерий сто́ящей художественной работы. Неисчерпаемо. Сколько раз ни возвращаешься, смотришь, вглядываешься, вспоминаешь, думаешь — смысл, значение, сила работы только расширяются. Помогают видеть и понимать больше, делают тебя богаче. Не исчерпываются, лежат где-то в глубине сознания и как будто зовут иногда, когда пришло время снова с ними столкнуться и увидеть новое. И всегда есть чувство, что что-то ты пока еще не до конца понял, нужно подождать, вернуться и тогда откроется целый скрытый слой. И так до бесконечности. Для меня неисчерпаемы почти все работы Эванса, Стрэнда, поздние фотографии Уэстона, ранний и поздний Грэм, Роберт Адамс, конечно! А у вас? (необязательно фотография: литература? музыка? кино? — чьи работы для вас неисчерпаемы?) Фотографии Эдварда Уэстона

Много раз в прошлом году мне хотелось зайти сюда и написать. А потом каждый раз то времени не хватало, то охватывало вот это противное чувство бессмысленности (зачем куда-то что-то писать, подумала в голове и хватит). За прошлый год я очень устала. И это было единственное, что я чувствовала к концу декабря. Никаких желаний, ни одной мечты, только пустыня усталости и равнодушия. Почти все каникулы я ничего не делала и ни о чём не думала, только один раз открыла лекции, чтобы повторить ближайшее занятие, пролистала пару книг, пыталась слушать подкаст с Броди, но в основном просто разрешила себе сколько нужно быть в этой пустоте. Вчера вспомнила про книгу, которую Дима подарил мне много лет назад, до которой у меня не доходили руки — «Памяти детства» Лидии Чуковской. И случилось любимое: что-то очень долго ждёт своей очереди, чтобы появиться в самый подходящий момент. В «Памяти детства» есть фрагмент, в котором Лидия Корнеевна рассказывает как Чуковский плывёт с детьми на лодке по Финскому заливу и читает им вслух стихи Баратынского. Сложные и непонятные для детей, но то, как он читает, ритм, чувство — делают смысл ясным. Мне шесть лет. Через два года я пойду в гимназию и там, с годами, на уроках географии я узнаю, что такое Элизиум. А быть может, и сам он, в какой-нибудь зимний вечер, раскроет том «Энциклопедии Британника» и покажет нам карту Италии и Средиземного моря. Но сейчас, из этого голоса, из этих стихов, я узнаю нечто такое, что невозможно узнать ни из какого учебника географии, ни из какой энциклопедии, — могущество волн, могущество воли, огромность мира заманчивость чужбины и путешествия. Эти познания, кроме как из произведений искусства, нельзя извлечь ниоткуда, — разве что проделав в действительности тот же путь через Средиземное море. Впрочем, и тогда не узнаешь, что «башни Ливурны» — не просто башни итальянского города, а исполненный сон. И дальше самое важное: Тогда, в Куоккале, в лодке, он не ставил себе целью обогащать нас познаниями, а всего лишь счастьем. И счастье это исподволь учило нас познавать мир. Прочитала это и вспомнила главное, что отобрала усталость, и что потихоньку возвращается в тишине. Любовь, сила любви и как следствие счастье — самое главное, что есть в мире, жизни и работе. Ради этого счастья открытия мне всегда хочется что-то делать. Оно — самая главная награда. Хочу помнить об этом каждый день не только нового года, но и всей своей жизни.

Читаю «Уроки Киаростами» и хочется выписать в цитаты почти всю книгу. Очень много ценных мыслей про процесс работы, про правду и её хрупкую связь с реализмом, про открытое для интерпретации произведение, про роль зрителя и про поэзию как способ мышления. Давным-давно в notion завела себе вкладку «Цитаты для тупиков» (ударение, в зависимости от настроения, можно ставить по-разному). Введём такую рубрику и тут, ведь цитаты часто помогают запустить мысль. В предисловии редактора Пола Кронина картины Киаростами называют «кинематограф недосказанности». И там же цитата из Камю: «Подлинное произведение искусства всегда скроено по мерке человеческой. По существу, в нём высказывается меньше, чем подразумевается». Дальше только один из множества пасссажей, который мне кажется удивительно справедливым и для фотографии: «Поэзию нелегко постичь — шутка ли, вместо того чтобы рассказывать историю, нам предлагают ряд абстракций. Сущность поэзии — в степени непостижимости. Стихотворение, по самой своей природе, незаконченно и непостоянно. Оно приглашает нас завершить его, восполнить пробелы, соединить точки. Взломайте код, чтобы тайны раскрылись сами собой. Настоящая поэзия всегда живет дольше, чем простое повествование. Стихотворение предлагает нам раскрыть его смысл, сочетая наши собственные чувства и идеи с чувствами и идеями автора, а значит, наше понимание во многом зависит от нас самих. Если бы не подсознание, многое из того, что мы считаем искусством, потерпело бы неудачу. То, что происходит между строк стихотворения, происходит исключительно у нас в головах. А разве такого не бывает в кино? Если поэзии внутренне присуща определенная степень непостижимости, почему этого не может быть в кино? Отчего нельзя воспринимать фильм так же, как стихотворение, абстрактное полотно или музыкальное произведение? Кино не будет считаться основным видом искусства, пока непостижимость не будет воспринята как положительное свойство». Иллюстрации: скрины из «Где дом друга?»

Попала в ловушку, которую сама себе поставила. Делала этот канал для мгновенных заметок о фотографии, мыслей, которые возможно совсем ещё не сформулированы, но важны для меня. Но когда тут появились люди, стала думать, что не могу позволить себе ошибки и неточные выражения. Это привело к тому, что я вообще перестала хотеть сюда писать. Но вот до меня наконец дошло, что правила устанавливаю я сама, поэтому дальше всё более-менее серьезное будет в канале «Окна», а тут будут гипотезы и наблюдения, и всякое личное тоже. И в рамках празднования этого заявления – история! В прошлом году под Новый год мы с детьми купили себе печенья с предсказаниями по пути домой из школы. Это был довольно дурацкий период, мне уже очень не нравилось работать в вышке. Примерно тогда я решила, что точно уйду в конце учебного года, как бы ни было страшно. В печенье была бумажка: «Ваши старания будут вознаграждены в будущем году». Ну, и как бы наивно это ни звучало, я восприняла это мимолетное послание как подтверждение своих намерений. Летом я уволилась с абсолютной уверенностью, что это верное решение, но дальше становилось всё страшнее, и появилось много сомнений. Группы собирались со скрипом, писать о себе в соцсетях сложно, синдром самозванца всё время рядом. Я без остановки перечитывала свои конспекты и заметки и готовилась к будущим занятиям. В самые трудные моменты я проклинала свою главную страсть (фотографию, конечно) и думала, почему бы мне не любить что-то, что может приносить деньги попроще? В октябре начались занятия, и из-за туч вышло солнце! Я вспомнила, что это значит, заниматься тем, что ты так отчаянно любишь, что значит говорить с людьми на одном языке. Как интересно искать, делиться, видеть отклик, как загораются глаза, как начинается глубокий разговор, как просыпается внимание – видеть всё это – настоящая награда! Это не значит, что стало просто, но действия обрели смысл. В конце ноября я достала зимнюю куртку, в кармане которой с прошлого года сохранилась моя заветная бумажка-предсказание. Ну и, как вы понимаете, вывод один: СБЫЛОСЬ!

Я не фанат рубрики «Родились в этот день», но сегодня день рождения Уокера Эванса, главного автора для меня. Мне кажется, именно его фотографии были первыми, пробудившими во мне желание понимать фотографию. Показали возможную сложность в описании и понимании мира, которая обычно (я так думала раньше) встречается в литературе. Фотографии Эванса – «парадокс, оксюморон, игра» (это он сам сказал), «замысел, логика, непрерывность, кульминация, смысл и совершенство» (а это Кирштейн), «набор подсказок и символов, относящихся к вопросу о том, кто мы есть» (а это Шарковски). Согласна со всеми, но главное для меня, что фотографии Эванса – это язык, который я понимаю. Понимаю на глубинном уровне, без слов, без уточнений, в груди всё сжимается и возвращается сложностью, вниманием и ясностью. Самая известная фраза Эванса как манифест: “Вглядывайтесь! Так вы тренируете свои глаза и не только. Вглядывайтесь! Проявляйте любопытство, слушайте, подслушивайте. Умрите, зная что-то. Вы здесь ненадолго” Два вечера сидела на сайте The Metropolitan Museum of Art и искала редкие фотографии Эванса. В один пост не уместились, непросмотренных страниц осталось много, что очень обнадёживает: предстоит ещё много открытий!

Летом смотрела много хорошего кино благодаря курсу Medium. Один из самых запомнившихся – «Токио-Га» – док Вима Вендерса про Ясудзиро Одзу. Монолог Вендерса из «Токио-Га» очень пересекается с тем, что я сейчас постоянно думаю про фотографию: На могиле Одзу нет имени, только древнекитайский иероглиф «Му», что значит «ничто», «пустота». Я раздумывал об этом на обратном пути. Ничто. В детстве я часто пытался представить себе ничто. Это понятие наполняло меня страхом. Я говорил себе: ничто не может существовать. Есть только то, что реально. Реальность. Пожалуй, это самое пустое и бессмысленное понятие, когда речь заходит о кинематографе. Каждый человек знает, что именно для него означает слово реальность. Каждый человек смотрит на реальность со своей точки зрения. Он видит людей, в первую очередь близких, видит окружающий мир, города и деревни, в которых живет, видит смерть, бренность человеческого бытия, мимолетность вещей. Видит и чувствует любовь и одиночество, радость, печаль, страх. В общем, каждый человек видит жизнь. Каждый человек знает, какая огромная пропасть лежит между его опытом и изображением этого опыта на экране. Мы так привыкли к громадному расстоянию, отделяющему кинематограф от жизни, что поневоле удивляемся, увидев в фильме что-нибудь правдивое или реальное. Будь то жест ребенка на заднем плане, пролетевшая в кадре птица или облако, на мгновение закрывшее солнце. Такие моменты истины, когда раскрывается суть людей и вещей, крайне редко встречаются в современном кинематографе. Именно в этом состоит уникальность фильмов Одзу. Особенно поздних. В них есть моменты истины. Нет, не просто моменты, а истина, длящаяся от первого до последнего кадра. Его фильмы – сама жизнь. В них раскрывается суть людей, вещей, городов и деревень. Иллюстрации: скриншоты из фильма

Часто фотографию определяют, как инструмент, который учит видеть. Но в последнее время я всё больше думаю, тонкость в том, что фотография настойчиво показывает то, что мы сознательно выбираем НЕ видеть (что, собственно говоря, не противоречит первому предложению). Чтобы проиллюстрировать эту мысль, хочу рассказать о Роберте Бергмане (Robert Bergman). Бергман родился в 1944 году, начал снимать в детстве, в юности увидел книгу Роберта Франка «Американцы» и под большим впечатлением стал много снимать горожан. Позже Бергман начал фотографировать в цвете и много лет работал над сериями портретов незнакомцев на улицах: не использовал никакое специальное освещение, снимал на 35-мм плёнку. Когда я впервые увидела эти фотографии, они ошеломили меня. Хотелось смотреть на них, но и одновременно с этим отвернуться как можно скорее, потому что почти сразу появилось сложное чувство неопределенности и уязвимости: казалось, это они смотрят на меня. Возможно, сила этих фотографий в том, что мы узнаем себя в других людях, осознавая силу присутствия Другого и степень его схожести и собой на глубинном уровне. Кэти Сигел хлёстко написала об этих портретах: смотря на них вы «думаете, что, возможно, что-то упускаете, не относясь к каждому встречному как к полноценному человеку». На днях мы ходили смотреть фильм «Начало» (я смотрела впервые), и там был такой диалог, на мой взгляд о том же, что я пытаюсь сформулировать: – Ты полагаешь, что истинное чудо на земле человек? – Да, сударь. – Человек, который соткан из греха, ошибок, неумения и слабости? – Но также силы, доблести, чистоты. – Ты утверждаешь это? – Да. – Ты слишком много на себя берёшь, Жанна. – Нет, сударь, я всё это видела на войне. – Итак, ты оправдываешь человека? Ты мнишь его одним из величайших чудес господних? – Да. – Ты богохульствуешь, Жанна. Человек – это грязь, подлость и непристойные видения. – Да, сударь, он грешит, он бывает гнусен, а потом, неизвестно почему, он кидается наперерез несущейся лошади, чтобы спасти неизвестного ему ребёнка, и с переломанными костями умирает, спокойно. – Он умирает, как зверь. Во грехе. – Нет, сударь, он умирает сияющий, чистый, и Бог ожидает его улыбаясь.

Очень волнующая меня новость! Открываю «Окно» – школу фотографии для авторов и зрителей. (посмотрите скорее, какой красивый сайт у нас получился!) В октябре начнутся две программы: 1. Желание видеть – долгосрочный курс для фотографов. 2. Диалоги с фотографией – курс для зрителей. В основе обеих программ – история фотографии от момента изобретения до наших дней (с особым вниманием к американской и европейской фотографии с 1960-х гг. до наст. времени). Но это не просто линейное перечисление имен, течений и фактов, скорее попытка вступить в мысленный диалог, глубокое желание понять природу медиума, определить, что неизменно, а что так и осталось только веянием, течением. Кроме истории в программах еще много всего, на сайте есть подробное описание двух курсов. Фотография – это удивительный язык. Уметь говорить на нем и понимать его – большая сила и невероятно интересное занятие. Размышляя об этом, Стивен Шор написал: Это сложное, непрерывное, спонтанное взаимодействие между наблюдением, пониманием, воображением и намерением. За новостями школы, днями открытых дверей и событиями можно будет следить в телеграм-канале. Отдельно посмотрите на фотографии на сайте) Искала их в архиве Библиотеки Конгресса, и мне кажется, нашла очередную порцию сокровищ. Иллюстрация к постубуквально фотоманифест школы. Фото к посту: Carl Mydans, Steel window frames, Greenbelt, Maryland, 1936

Собираю программу для будущей школы. И главное, что я делаю сейчас – ищу опорные точки: на этом этапе мне важней всего ответить самой себе: в чём будет большой нарратив курсов? Как рассказы, лекции будут собираться вместе, соединяясь в единый поток. Больше всего меня заботит особый язык фотографии. Как понять его, определить? И нужно ли вообще давать ему вербальное определение? Ведь этот язык лучше всего подходит для того, что невозможно описать. Одна из любимых книг последнего времени – Gregory Halpern, ZZYZX (MACK, 2016) – кажется, может проиллюстрировать это. Грегори Халперн снимал "ZZYZX" в течение нескольких лет в Южной Калифорнии. Работа выстроена таким образом, что движение начинается в пустыне Мохаве, постепенно продвигается на запад к Лос-Анджелесу и в финале – к Тихому океану. Само название "ZZYZX" – топоним, город Зайзикс, названный странствующим проповедником и самопровозглашенным врачом Кертисом Хоу Спрингером, который предлагал сок моркови и петрушки отчаявшимся больным, становится метафорой поиска чуда и провала, который следует далее. Халперн не пытается дать нам чудодейственное лекарство, но скорее задает вопросы о том, как и на что мы готовы смотреть. Что составляет книгу? Это путешествие по пейзажу, от дня к ночи, через соприкосновение с людьми, часто бездомными, обездоленными. Их портреты направляют наш взгляд на то, чем мы часто пренебрегаем, на неудобную правду. Но кроме этого формального описания изображений есть и то, что выразить словами сложнее, но фотографии справляются с этим прекрасно: трансцендентность света, соединение абсолютно противоположных начал, смешанные чувства – боль и гармония, когда видишь все вместе: возвышенное и саморазрушительное, красоту и уродство, пустоту, изоляцию, возможности, несбывшиеся надежды и их след в виде мусора на обочине. В фотографиях Халперна много пустоты, но не в значении бессмысленности, скорее это пространство, которое зритель может заполнить своей интерпретацией, и это связывает с книгой еще больше, она становится не абстрактным рассказом о далеком месте, но ключом к собственной реальности и взгляду на нее. Роберт Адамс написал о "ZZYZX" как всегда красноречивую короткую статью, в которой приводит цитату Дэвида Герберта Лоуренса: «В каком-то смысле она повернулась спиной к миру и смотрит в пустоту Тихого океана. Она абсолютно эгоистична, очень пуста, но не фальшива». Изначально эта фраза о Южной Калифорнии, но мне кажется, как определение языка фотографии звучит тоже убедительно.

Небесные тела на фотографиях почему-то вызывают у меня особенный трепет: с одной стороны, это затёртый мотив: снимать луну, закаты: увидишь – и сразу рука тянется за фотоаппаратом/телефоном. С другой стороны – в фотографиях небесных тел есть необыкновенное чувство открытия, будто смотришь впервые и никогда не насмотришься. Очень похоже на фотографию для меня. Книга Rinko Kawauchi Illuminance 2011 года начинается с изображения полного солнечного затмения, оно становится символом незнания, незнакомого и неисследованного мира, который ещё только предстоит увидеть. Внутри книги взгляд похожий на детский: любопытный, внимательно рассматривающий мир, не разделяющий объекты на важные и неважные. Последний кадр в книге – всё то же затмение, но лунный диск немного сместился, мы видим свет – и вместе с ним надежду на то, что фотография может подарить знание. И мы всегда его ищем, как люди с фотографии Эжена Атже «Затмение» 1912 года. #небесныетела

Отчетливый проблеск возник, когда я увидела изображение «Солнечное затмение» – серию из нескольких дагерротипов 1854 года, сделанных Студией W. & F. Langenheim. 26 мая 1854 года братья Лангенхайм сделали восемь последовательных снимков первого полного солнечного затмения, наблюдавшегося в Северной Америке с момента изобретения фотографии. Сайт The Metropolitan Museum of Art рассказывает, что это событие задокументировали еще шесть дагеротипистов и один калотипист, но сохранились только эти семь дагеротипов. В северном полушарии во время солнечного затмения луна всегда заслоняет солнце справа налево, поэтому эти изображения кажутся странными, поскольку они, как и все неоткорректированные дагерротипы, перевернуты, как в зеркале.

Channel photo updated