Критик дикий

Тем временем на портале Prosodia тихо и незаметно опубликовали мою рецензию на книжку Мирославы Бессоновой «Наступит праздник». …поэтическое мироощущение Бессоновой: стоическая неприязнь (но, что важно, не отрицание) жизни с неожиданными для самой нее порывами и прорывами, порождающими если не потусторонний, то запредельный опыт, позволяющий глотнуть свободы. <…> У Бессоновой есть (и уже был задолго до книги «Наступит праздник») собственный поэтический мир, границы его были четко очерчены, пусть он не был велик по масштабу. И границы эти пробуются на прочность. Само по себе это еще не делает книгу чем-то значимым в контексте нынешней поэзии, но создает для этого хорошую основу. Интересное, значительное, а часто и удивительное начинается тогда, когда предпринимается попытка выйти за обозначенные себе пределы. Бессонова делает пусть не рывок, но отчетливый шаг в эту сторону. Читать рецензию полностью по ссылке: https://prosodia.ru/catalog/shtudii/k-myatnomu-nebu-o-knige-miroslavy-bessonovoy #поэзия#критика

Есть совершенно головные образы Гуляла по берегу и сопкам. На них вкраплениями штриходили короткие березы. что визуально недостоверно: черные полосы на штрих-коде вертикальны, в то время как чечевички на березовой коре горизонтальны. Встречается, к примеру, такая анатомическая нелепица У молодой красавицы нет носа, глаза, щек и грудей, выпала половина зубов, остался только статный скелет с гербарием мышц внутри, местами покрытый трухлявой кожей. и представить это можно с трудом. Встречаются и такие, ничего не выражающие наполнители Они рождались. Зима, весна, лето, осень. В мир и в войну. Они рождались. Независимо от гендера и этноса, они были похожи друг на друга, словно вышли из одной огромной вагины. Сонные, сморщенные, мятые, будто их растормошили и заставили быть детьми. Если же описания более внятны, то как-то необязательны, а подбор слов в них произволен, и по-прежнему могут врезаться сомнительные неологизмы Человеческое население спало в куртках и дутых комбинезонах, звери лезли к нему под одеяла, жались к нему, домовые кулемились во все накопленные тряпки, забирали что-то шерстяное дополнительно у жильцов своих квартир, сидели в кладовках и на полках шкафов. Очевидно, что представимой картинки от некрасовских текстов ждать не стоит, но в последнем сборнике не случается и приключений языка, родной речи. Предположу, что Некрасова стремится писать о вещах более приземленных и более сиюминутных – по крайней мере делать это более отчетливо (об этом говорит сильное вторжение актуальности и один довольно бытовой рассказ), но срастить такое намерение с прежним методом не получается, а без него оголенная проза выглядит еще беззащитнее. Настроение «Адвокатки Бабы-яги» само по себе тягостное. На меня же тягостное впечатление сборник произвел своей инерционностью и необязательностью. #Некрасова#проза

Евгения Некрасова. Адвокатка Бабы-яги. – Москва : Издательство АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2025. Среди стихотворцев есть такая практика – разрабатывать тему. Это значит: раз найдя занятное сочетание мотивов или образов, начать их эксплуатировать в подавляющем большинстве последующих текстов. Нередко подобное может касаться и повторения интонации или приема. Бывает, конечно, интересно, как кто-то инкрустировал заплачкой стихотворный текст, построил псевдосюжет на основе расхожих научно-фантастических образах роботов или добился особого эффекта за счет отказа от пунктуации и нагнетания солецизмов; однако, когда всякий раз у того же автора встречаешь аналогичный ход, становится сперва удивительно, затем скучно, наконец – тошно. Подобным грешат, к сожалению, и прозаики. В отзывах на Евгению Некрасову неизменно отмечают: в ее произведениях в современность вторгается фольклорная магия. «Адвокатка Бабы-яги» – это не первый сборник рассказов, где Некрасова полагается на такое скрещение. В дюжине текстов действуют сказочные персонажи (собственно Баба-яга, домовые, медведицы), разнообразие же достигается за счет импортного фольклора (богиня Пеле) и в одном случае фольклора городского (похитители-инопланетяне). Композиционно они разнообразнее, чем, например, в «Золотинке». Они отражают то размазанно-тревожное ощущение, которое Некрасова, по-видимому, желает передать, а вызвано оно актуальными событиями, от которых тексты не отмахиваются даже при сказочности основной ситуации. С одной стороны, то, что рассказы не построены по прежней схеме с неожиданным обрывающим волшебным твистом, должно быть хорошо, ибо это значит, что Некрасова стремится писать по-другому. Но с другой – все рассказы сборника не особенно запоминаются, а некоторые мне откровенно кажутся скучными и вымученными. В одном рассказе, например, разумная медведица коллекционирует фарфоровые статуэтки людей и жаждет заполучить одну из редких, когда же сталкивается с возможностью исполнить свое желание, то вдруг отказывается от него. Этот психологический выверт несколько отдает Акутагавой, и проникнуться им не получается из-за пунктирно обрисованного сознания заглавной медведицы, а кроме того, не очень понятно, для чего нужно при этом создавать условный сказочно-постапокалиптический антураж. Остраняющий рассказ о девушке, не понимающей человеческого юмора, построен как история о странностях людских и одиночества, а завершается тем, что девушку забирают демоны, единственным способом защиты от которых, оказывается, является смех. В рассказе о домовой Буйке, растерянной из-за отъезда своей жилицы, более или менее подробно воспроизводится ее тревожный быт – в основе довольно человеческая история, которая сводится в конце концов к экзистенциальным вопросам: зачем я? зачем всё? Тоже не очень понятно, действительно ли так была необходима эта фольклорная театральщина, когда речь на самом деле о вполне человеческих заботах и мыслях? Цикл про Бабу-ягу (для оригинальности названной Ега-бихой), а также богиню Пеле попросту очень незанимателен, все сводится к неживым разговорам и рассказу о якобы сексуальных пристрастиях богинь. Цель их написания для меня еще непонятнее. Пуанта рассказа об инопланетянах, похищающих героиню, когда она выбирается за территорию закрытого города, в том, что во время очередной абдукции их летательный аппарат сбивает ракета; социальная его часть (описание жизни школьницы и странных семейных отношений бабушка – мать – дочь) – не что-то выдающееся. В одном рассказе любая чертовщина отсутствует напрочь, но в нем и напрочь отсутствует какое-либо сюжетное движение: девушка живет, работает на выписке родивших, у нее непростые, нездоровые отношения с ее «вроде-как-парнем» – и это все содержание рассказа. И Бог бы с сюжетами, конечно, если бы хоть сколько-нибудь их скудость затмевалась языком. Но кривоватый язык, который Некрасова старательно тащит из текста в текст, уже надоедает и местами просто нелеп. Приведу несколько примеров.

Тем временем в Москве, в Музее Серебряного века тихо и незаметно прошла презентация книги Александра Переверзина «Призрак пропадет» (издательство «Синяя гора», серия «Черное дерево»). #поэзия#events

Максим Семеляк. Средняя продолжительность жизни. – Москва : Альпина нон-фикшн, 2025. – 444 с. В середине прошлого века Раймон Кено в своих «Упражнениях в стиле» (Exercices de style) девяносто девятью разными способами описал тривиальную сценку в парижском автобусе. В упражнении Максима Семеляка «Средняя продолжительность жизни», растянутом до четырехсот страниц, событий (впрочем, того же примерно масштаба) происходит все-таки несколько больше, и выражено в нем тонкое, ломкое ощущение собственного прошлого. Семеляк не жалеет усилий, чтобы будничные событие подать как можно отчетливее и экстравагантнее. Фабульно тут все довольно просто: лирический субъект (назову его так, используя термин, прилагаемый обычно к поэзии) выкапывает на Ваганьковском кладбище урну с прахом матери, а затем едет в некий санаторий – с намерением развеять этот прах над водой – и сталкивается с разной степени странности персонажами: ведутся разговоры, завязываются взаимоотношения, однако игры слов оказываются сладострастнее любых людских приближений: Я сдвинул прозрачную на ощупь ткань в сторону, обрадовавшись уже знакомой третьей брови, и ткнулся ниже в тугие разъятости – так нетерпеливо раздвигают тесную стопку винила в неостывающем разделе funk&soul. Смотря на подобные фокусы, задумываешься о теодицеи стиля. Писать так, безусловно, можно – и для этого порой достаточно одной авторской воли. Но совсем хорошо, когда выпестованный слог выражает какое-то внутреннее художественное устремление. В каком-то смысле оно тут есть, хитросплетения стиля отражают и прихотливость миросозерцания, схлопнутого, впрочем, как-то на себе (потому и событий тут немного, да и все они уж очень тривиальны, даром, что иногда способны вызвать легкую улыбку). Так человек сплошь покрывает себя затейливым татуировками ни с какой другой целью, как только чтобы отдать дань культурному проявлению идентичности и приглушенного эстетического бунта. Эти вросшие корни не выражают мистического, ритуального или иерархического положения, и всходов никаких, конечно, тоже ждать не следует. Узоры на коже бывает любопытно рассматривать, в них есть притягательная сила, но когда отходишь в конце концов от стигматофила, забываешь и уже не важно, о чем был разговор. Примерно то же ощущение вызывают словесные шизофазические потоки одного из персонажей книги – сдвинувшегося на мистических единоборствах лодочника: Максим, сердце у вас порядке?.. Энергия у сосны сильная, могут быть осложнения. О современной русской прозе уже сложно говорить, не держа в уме эгобеллетристику; многим она не по нраву, но таково положение, что даже те тексты, которые генетически с нею ничего не имеют общего, будут (или во всяком случае могут) рассматриваться сквозь ее пыльную призму. Так и у текста Семеляка есть очевидные признаки (я-зрение, исследование прошлого, тоскливая полустатика), которые позволяют не столько вешать на него соответствующую бирку, сколько в самом романе, благодаря его особенностям, усмотреть одну из возможных тропок для порядком выдохшегося автофикшна. Речь именно об этой нарочитой стилистической прививке, которая, однако, кажется совершенно непродуктивной для жанра. Сама же по себе «Средняя продолжительность жизни», хоть и приятна по текстуре, едва ли говорит что-то новое. Но она, может быть, и не обязана. #проза#автофикшн

Заборцева, действительно, вписывается в ряд поэтов с тем, что можно назвать региональными поэтиками. Провинция у них, даже ее конкретный регион, под любящим взглядом именно преображается – иногда до таких пределов, что уже совершенно отрывается от первоисточника, становится самостоятельным, закрытым мирком, и говорить в этих случаях приходится скорее не об общедоступной открыточности, а о замкнутой стилизованности. Заборцева в стихах и впрямь нередко использует то, что можно назвать расхожими образами, однако важны не они сами по себе, а те взаимоотношения, которая разворачиваются между ними, то есть их драматургия. Многое вообще у Заборцевой находится скрыто от глаз: внешне бесхитростные, при разборе стихи обнаруживают сложное, тщательное устройство, это касается и звуковой, и ритмической, и образной составляющей. Внешне они кажутся очень простыми, создавая ощущение первозданности; глубина же ощущается, когда сквозь эту чистоту проступает пульсация крови. Задача читателя подобных стихов в том и состоит, чтобы проникнуть через мнимо простую поверхность, обнаружить не только открыточные виды Севера, но и настоящее переживание, причем не всегда радостное. Вистгоф пишет об особенностях этой поэтики как о недостатках, в то время как следует видеть здесь не приговор, а предупреждение. Поэтика Заборцевой существует и имеет полное право на существование, но в определенном смысле она ограничена: продолжать писать в том же духе – значило бы эту поэтику истощать. Жить и дышать она будет, только если с ней произойдут какие-то новые изменения, внутренние или внешние, радикальные или не очень. Иными словами, «Белым по белому» достойна полки, а вот вторая такого же рода книжка – вряд ли. Заметка Вистгофа как критика именно поэзии Заборцевой не удалась (его спор с непрофессионализмом и наивностью тех, кто до него откликался на ее стихи, выглядит, впрочем, интересно). Очень видно, что Вистгофу не нравятся стихи Заборцевой, и он даже изыскивает в ее успехе (относительном в нашей словесности) эсктралитературные причины, складывая примитивную схему: Заборцева поставляет «открытки» для наивного читателя, а тот радуется, умиляется, ждет еще. То, что стихи Заборцевой не нравятся Вистгофу, – это совершенно нормально, тут, конечно, оспаривать нечего. Но если уж говорить об оценке и разборе стихов, то лучше, когда такая работа держится на энергии возражения, а не раздражения. #критика#поэзия

В декабрьском выпуске «Дегусты» Михаил Вистгоф предпринимает попытку разоблачительного наскока на стихи Варвары Заборцевой, придумывая для них не особенно оригинальное и довольно грубое определение «Рубцов для бедных». Одна из главных проблем заметки Вистгофа – декларативность. Начиная ее так: «В этом году Заборцева выпустила свой второй сборник стихов – „Белым по белому“, и это – хороший повод поговорить о ее поэтике», впоследствии он еще раз обещает, будто будет анализ, однако вся заметка строится на шатких утверждениях, лишенных твердой аргументационной опоры. Изредка Вистгоф цитирует стихи, чаще неполностью и неубедительно. Он пишет: «У лирического героя нет настоящей, живой связи со своим материалом – он скорее наблюдает за статичной картинкой, нежели живет в этом пространстве», но во-первых, это только впечатление Вистгофа, а во-вторых, мир здесь в некотором смысле и должен быть статичным, что обусловлено самой поэтикой: Мир этот звонкий, песнями пьяный С детского стульчика кажется вечным. Вместе с тем можно заметить, что тут присутствует собственная динамика, за приведенными строками следует: Вот он, в сарае. Пылится, родимый. Банки, ковры и дрова – Всё едино. Тянутся руки на запах любимый – Хрустнула ножка. Разбилась малина. При всей якобы стереотипности и идилличности мира, созданного в поэтической книжке Заборцевой, есть в нем подспудная если не трагическая, то элегическая нота, а потому называть это «открыточным симулякром», «образами на экспорт», как делает Вистгоф, представляется неверным. Cтолько же, как и озабоченность проблемами Севера, экспортируется та крошечная ойкуемена, которую изображает (и созидает) Заборцева. Вот еще фраза у Вистгофа, о которой можно спорить, ибо все это очень в области индивидуального восприятия: «Разнообразные (хотя, на самом деле, однообразные) предметы в поэзии Заборцевой не переходят в иное пространство, они остаются плоскими и бытовыми». Упрекая одного из рецензентов Заборцевой за околоромантические общие места, сам Вистгоф не чурается столь же общих, пусть и негативных, фраз без набивки: «Взгляд Заборцевой прямолинеен и описателен, а человеческое чувство не перетекает в поэтическое». Заявив, что «Заборцева удачно вписалась в одно из направлений поэтической моды. Возвращение к истокам, природе и поверхностно понятой духовности – очевидный тренд. Поэтов типа Заборцевой сейчас немало – откройте (почти) любой толстый журнал, и вы в этом убедитесь», как критик Вистгоф попросту отказывается выполнять свои прямые трудовые обязанности, перекладывая обременительную работу на чужие плечи. Но, собственно, кто эти поэты, которых немало, и действительно ли есть тренд и некая общность – еще необходимо доказывать; Вистгоф этого делать не готов. Между тем в перечислении поэтов и добросовестном сравнении их методов было бы гораздо больше смысла, чем в самоуверенных, даже не очень ярких и легковесных заявлениях, которые, ничего по себе не оставляя, разлетаются, подхваченные малейшим порывом ветра. Из бодрых обвинений Вистгофа представления о поэтике Заборцевой не складывается (напомню, что это было обещано). Зато очень отчетливы видны пристрастия и ожидания самого Вистгофа, по которому, поэзия должна трансформировать жизнь, представляя ее в преображенном виде, а также должна быть чужда сентиментальности и ложной красивости. Последнего поэзия Заборцевой, может быть, и не лишена полностью, но Вистгоф почему-то заостряет внимание именно на заусенцах, достоинств не замечая или отказываясь замечать. Впрочем, похоже, в поэзии пока он и не слишком разбирается, учитывая, что среди своих любимых поэтов он показательно называет… Янку Дягилеву.

Тем временем в октябрьском «Знамени» (№ 10, 2025) тихо и незаметно вышла моя рецензия на книжку «Кто тут живой?» Натальи Белоедовой. Родословная этих стихов (и в этом смысле они совершенно русские по окрасу), помимо прочего, может быть возведена к той линии метафизических фрагментов, которые заполнили журналы за последние пару десятков лет. Белоедова этот жанр (местами приевшийся) по-своему освежает — за счет верлибрической оснастки или, наоборот, расшатывания закостеневшей силлаботоники, за счет анафор и переливчатых повторов, главное же — за счет прерывистой индивидуальной интонации. Это уже отчетливая поэтика, пусть и негромкая. Читать рецензию полностью по ссылке: https://znamlit.ru/publication.php?id=9560 #поэзия#критика

Тем временем на портале Prosodia тихо и незаметно опубликовали мою рецензию на книгу Вадима Муратханова «Путешествие» – в рамках нашего любимого конкурса «Пристальное прочтение поэзии». Поэзия Муратханова тем и ценна, что он не просто говорит о времени и о себе, не просто совершает путешествие, попутно фиксируя приметы внутреннего пейзажа, но оказывается обогащенным и способен поделиться полновесными плодами воображаемого вояжирования. Ему удается: добыть эмоцию, смиренную или печальную («Билет просрочен. Вместо альп, италий – / минувшего случайные детали, / как зерна из дырявого мешка. / Я пуст и в основном горизонтален. / Я толстых книг бездомная тоска»), передать физические реакции, вызванные покалыванием времени («Как градусник, встряхнешь немые пальцы, / с родной рукой нащупывая связь, – // и не заметишь сам, как задержался, / в эмалевый овал оборотясь»), или – через ритмико-метрический рисунок – саму его текстуру («В рамку глазницы моей помещен, / на горячей изнанке / мальчик казахский играет с мячом / на полустанке. / Отяжелевший на солнце вагон / отлучен от движенья. / Мяч черно-белый стучит, как живой, о ладонь, / нарушая закон притяженья»). #поэзия#критика

Тем временем в августовском «Знамени» (№ 8, 2025) тихо и незаметно вышла моя статья о прозе молодых «Заблуждения искренности и правда вымысла». В статье рассматриваются романы некоторых писателей, родившихся с середины 80-х – но в основном тридцатилетних, и предпринимается попытка их классификации. К сожалению, в журнале не отмечено, что статья зарождалась в Переделкинской резиденции. Автор приносит Дому творчества Переделкина огромную благодарность. Кажется, единственный признак, позволяющий не только как-то группировать таланты, но даже говорить о самой степени одаренности – это внешнее и внутреннее разнообразие. Нередко молодые прозаики не просто пытаются найти собственную манеру, но, как бы усугубляя, пускаются на эксперимент – и результатом становится отчетливость голосов, из которых строится произведение. Можно условно назвать это склонностью к полифоничности, противопоставляемой псевдоклассическому романному нарративу. <…> Парадоксально, что чем выраженнее в произведениях «я» и отчетливее уникальный голос, чем более похоже описываемое на «настоящую» жизнь, тем труднее выразить ее сложность и неоднозначность. Именно поэтому более продуктивным оказывается, во-первых, безудержное фантазирование, которое не уводит в сторону, а как бы позволяет совершить кругосветное путешествие, чтобы, вернувшись с иной стороны, увидеть существенное по-новому, а во-вторых, приверженность полифоническим построениям, благодаря которым за многоголосьем и получается различить какую-то неангажированную истину. Читать статью полностью по ссылке: https://znamlit.ru/publication.php?id=9489 #проза#критика

Стих Горбуновой стал, во-первых, гораздо прозрачнее – однако тут она подошла к той черте, за которой он совем рискует раствориться и исчезнуть, – а во-вторых, по фактуре приблизился к ее же прозе – и прозу-то местами размышления в стихах дублируют. К минимализму и молчанию Горбунова не склонна, а потому дальше ей будто останется только на разные лады повторять все те же тривиальности: я плохо контролирую свой бред. я вновь одна, и мир совсем безлюден. во рту неперекушенная нить. и можно еще что-то изменить. не распыляйся, – говорил мне дед. и это – сон, и этого не будет. В прежних стихах, как к ним ни относись, кое-что любопытное встречалось, были пестрые ростки, уютные тени и обещание живой пышности. Теперь этой влажности нет, сплошная сушь (духовной жажды при ней утолить нечем) и чересчур много света. А под его интенсивным воздействием, как известно, многое лишь бледнеет и выгорает.

А. Горбунова. Книга Царства. – Москва : Т8 Издательские Технологии / Пальмира, 2023. – 77 с. А. Горбунова. Город живых. – Москва : Т8 Издательские Технологии / Пальмира, 2024. – 41 с. Алла Горбунова начала как поэт в далеких нулевых и в 2005 году получила премию «Дебют». Ее элементарная и не слишком выразительная поэтика, милая, впрочем, любителям неподцензурной ленинградской литературы (особенно часто Горбунову любят ставить рядом с Еленой Шварц), с тех пор не претерпела значимых изменений. Имея философское образование, Горбунова и стихи нередко превращает в некие философские истории, иллюстрации или схемы. Ее основная мысль – об иноприродном, об утверждении его постоянного и неотступного присутствия и о возможности соприкосновения с ним (по эту или по ту границу жизни или реальности). Вот как прямо и бесхитростно это выражено в книге «Кукушкин мед»: всё смотрю на то, чего нет то, что спрятано у белки в дупле то, на чём лежит зимний плед то, что ночью зарывается в снег только то и есть, чего нет тихий дом, дорога к звезде то, как бабушка дышит во сне дождь, идущий везде и нигде и всё то, что считается здесь будто есть, как закат, рассвет вовсе не есть, не здесь только след, только то, чего нет Покушения на свежую метафизику у Горбуновой обычно оборачиваются декларативной дидактикой или сюрреалистическими небылицами, приправленным абсурдистской иронией. В последних по времени сборниках мысль Горбуновой направлена туда же. «Книга Царства» (стихи 2021–2022 годов) поделена на два раздела. Первый, «Возлюбленные и ничьи», наполнен примерно того же рода стихами (более внятными), что составили «Кукушкин мед»: а я иду в том междумирье, междурамье, здесь шишки, ветки, блестки и обломки какой-то новогодней мишуры, и муха-цокотуха с самоваром, позвякивают рюмки и стаканы, и тараканище усталый пьяный расставлены здесь лампы и кальяны, свечи в подсвечниках, советские открытки и очень много елочных игрушек, какой-то странный междумирный хлам в пространстве этом меж оконных рам Второй раздел, «Раненый воздух», несмотря на очевидное вторжение тревожной озабоченности и военных образов, также скорее показывает, как рябь, вызванная геополитическим событиями современности, влияет на внутренние ощущение и мировозрение поэта, мнящего себя этаким сновидцем наяву. Книга «Город живых» (самая последняя, тексты конца 2022–2023 года) – это не какой-то новый виток, но последовательное плоскостное продолжение тех же линий. Книга состоит из стихотворений поменьше и стихотворений подлиннее – нудных фантазий, названных почему-то поэмами. Горбунова, впрочем, отбрасывает обыкновенное кукольное визионерство, чтобы подняться в этакий мир геометрических абстракций – самого стеклянного света и самой мутной темноты. Предметный подход сменяется нефигуративным, и потому упоминаются живые, мертвые, ангелы, Господь, любовь: Такое чистое, небесное Ликование Танцует все кладбище и все небо Муж опять ее спрашивает: Кому ты улыбаешься, с кем ты разговариваешь? Перед людьми-то стыдно. Стыдно. Тебе стыдно за меня перед людьми. Мне тоже бывает за тебя стыдно Перед ангелами и перед мертвыми. Я хочу быть с Богом и с мертвыми, А не с тобой. Самое странное, что, несмотря на предельную размытость, распыленность, эти стихи по-прежнему оказываются слишком посюсторонними, а их околоапокалиптическая бутафория слишком земной и заемной. У меня они не вызывают никакого трепета или ощущения метафизического сквознячка. В черной пропасти на дне Северного Ледовитого океана Мы встречаем весну. Светлые лучи нетварной любви Пронизывают черные глыбы, Северное сияние звучит пением птиц, И тьма раскрывается, как небо, И Ungrund зацветает. Любимая весна мертвых, Мы любим любовь, Любовь. Чувство, которое тут выражено, очень человеческое, но словесный материал, стесненный гимнической музыкой и устремленный в небо, становится тяжеловесен и только идет, в самом деле, на дно ледяной пучины. От многократного повторения слова «любовь», во всех его формах, любви вокруг, конечно, не умножается.