Записки на манжетах

Доброе субботнее утро.

Это же классика.

Дождь в городе. Фотограф Наталия Голованова

Обычная ситуация на Руси — провалиться в огромное дупло с медом и спастись при помощи медведя! Прыжов, Иван Гаврилович. История кабаков в России в связи с историей русского народа / [Соч.] Ивана Прыжова. — 2-е изд. — Казань : Молодые силы, [1914]. — 282, II с.; 22. — (Историческая библиотека : Материалы для истории обществ. и нар. быта в России). Цитата на сайте ОРПК Подписаться | Поддержать

«Cartier», который мы потеряли.

Зашёл в Клатч Кафе. Дали Роки Маунтин головного мозга☕️🏔️

Больше всего поражает, насколько рубахаотдельна от тела: человек ходит, жестикулирует — а рубаха, как жесткий каркас, остается почти неподвижной.

Несколько рабочих остановились, чтобы поглядеть на проезжающую машину. Их взгляды не выражали ничего, кроме презрения и, пожалуй, насмешки. Это были широкоплечие, сильные люди, и вид у них был невозмутимый. — Они нас ненавидят, — сказала Хлоя. — Поедем поскорей! — Они на работе, — сказал Колен. — Ну и что? — сказала Хлоя. Николя прибавил газу. Автомобиль мчался порастрескавшемуся шоссе под урчанье машин и бульканье плавящейся меди». («Пена дней» в переводе Лунгиной.)

«Большой белый лимузин осторожно продвигался вперед, объезжая рытвины. Колен и Хлоя сидели сзади и глядели в окно, но им было как-то не по себе от проносящегося мимо пейзажа. Небо висело совсем низко, красные птицы едва не задевали телеграфные провода, поднимаясь и опускаясь вместе с ними от столба к столбу, а их пронзительные крики отражались в свинцовой воде луж. — Почему ты велел свернуть на эту дорогу? — спросила Хлоя у Колена. — Так короче, — ответил он. — Да по-другому и нельзя. Старое шоссе вконец износилось. Все так и норовили по нему промчаться, потому что над ним всегда ясное небо. И вот теперь остался только этот путь. Не волнуйся, Николя хорошо ведет машину. — Ненавижу этот тусклый снег, эту мглу... — сказала Хлоя. Ее сердце колотилось, словно стиснутое жесткой скорлупой. Колен положил ей руку на плечи и бережно, как котенка, обхватил пальцами ее тонкую шею. — Да-да... — прошептала Хлоя и, поеживаясь от щекотки, чуть втянула голову в плечи. — Не убирай руку, мне страшно одной... — Хочешь, я подниму цветные стекла? — предложил Колен. — Ага... Пусть будет попестрей... Колен нажал на зеленые, синие, желтые и красные кнопки, и разноцветные фильтры заменили автомобильные стекла. Теперь Колен и Хлоя оказались словно внутри радуги, и цветные тени плясали по белому меху сиденья всякий раз, как машина проскакивала мимо телеграфных столбов. Хлоя почувствовала себя лучше. Равнина по обе стороны дороги была покрыта жиденьким ползучим блекло-зеленоватым мхом, да кое-где мелькали растрепанные деревья с корявыми стволами. Воздух был недвижим, даже малый ветерок не рябил жидкую грязь, которая черными фонтанами разлеталась из-под колес. Николя изо всех сил старался не потерять дороги, он с трудом удерживал машину посредине вконец разбитого скользкого шоссе. — Не волнуйтесь, — сказал он, обернувшись к Хлое. — Осталось совсем чуть-чуть. Скоро дорога изменится. Хлоя посмотрела в правое окно и вздрогнула. Привалившись к телеграфному столбу, чешуйчатая тварь провожала их пристальным взглядом. — Гляди, Колен... Кто это?.. — Не знаю... По-моему... оно не злое... — Это рабочий из бригады, обслуживающей телеграфную линию, — сказал Николя через плечо. — Все они носят вот такие противогрязевые комбинезоны. — Это... жутко уродливо... — прошептала Хлоя. Колен поцеловал ее. — Не бойся, Хлоя, ведь он всего-навсего человек... Грунт под колесами как будто уплотнился. Рыжеватый свет забрезжил над горизонтом. — А вот и солнце, — сказал Колен. — Погляди... Николя покачал головой. — Нет, это медные копи. Мы мимо них проедем. Мышь, сидевшая рядом с Николя, навострила ушки. — Да, — сказал Николя. — Скоро будет тепло. Дорога повернула несколько раз. Жидкая грязь дымилась. Машина пробивалась сквозь завесу белых испарений с сильным запахом меди. Наконец грязь совсем затвердела и обнаружилось шоссе, пыльное и растрескавшееся. Вдалеке перед ними, как над огромной раскаленной плитой, дрожал воздух. — Мне здесь не нравится, — сказала Хлоя. — Может, объедем другой дорогой? — Другой дороги нет, — сказал Колен. — Не хочешь ли ты почитать Гуффе? Я взял его с собой. Кроме этой книги они ничего не взяли из вещей, так как рассчитывали покупать все необходимое в пути. — Давай опустим цветные стекла? — предложил Колен. — Давай. Теперь стало светлее. Внезапно дорога еще раз повернула, и они оказались посреди медных рудников, которые раскинулись ярусами по обе стороны шоссе. Бескрайняя пересохшая равнина, покрытая зеленоватой медной рудой, уходила за горизонт. Сотни рабочих в герметических комбинезонах возились вокруг огнедышащих горнов. Другие складывали угольные брикеты, которые непрерывно подвозили электровагонетки, в аккуратные пирамиды. Медь от жары плавилась и текла красными ручьями, окаймленными бордюром из твердого, как камень, застывшего ноздреватого шлака. Ручьи эти впадали в большие резервуары, откуда медь выкачивали насосами и гнали по овальным трубам. — Какая ужасная работа! — сказала Хлоя. — Зато платят хорошо, — сказал Николя.

Интересно, сколько придется разнашивать такие ботинки. Говорят, в редвинговских башмаках стопа адаптируется к ним, а не наоборот. #стилизмы@notes_on_cuffs

Кажется, мы стали забывать, как выглядят по-настоящему широкие брюки.

Об эллинистической культуре т.н. александрийской эпохи. Из "Всемирной истории" Шлоссера: "Место свободного, энергического умственного движения заступила бесцветная, тщеславная и пустая деятельность ума, литература, за исключением реальных наук, обратились или в пустую болтовню, или в бесплодную ученость, праздное мудрствование, поверхностное многознание и самодовольную академическую мудрость. Лучшая, менее испорченная часть нации перестала заниматься тогда литературою, сделавшись совершенно чуждою народу она обратилась в средство препровождения времени для придворных и знатных или удалилась в библотеки кабинетных ученых. Таким образом эпоха эта представляет собою часто повторяющееся в истории человечества явление - образованное общество, в котором потребность препровождения времени и разнообразия, сремление к удовлетворению любопытства и желание занять праздное воображение заменили простоту и естественность воззрений, понимание высокого и живое участие ко всему истинно человеческому. Источником мудрости, вместо самой жизни, сделались книги, библиотека и двор стали центрами, вокруг которых вращалась александрийская литература и сложившиеся по ее образцу сирийская, пергамская и позднейшая римская, после императора Тиберия. Это дает нам ключ к изучению характера всей греческой образованности позднейшего периода. Общество и жизнь, свежесть ума и вечно юная природа, единственные истинные источники мудрости и поэзии, в чопорном кругу знатного общества являются человеку прикрашенными и в маскарадном костюме, а в книге только смутным и безжизненным отражением действительности. Поэтому в те времена, когда, как в александрийскую эпоху, книги и общество доставляют уму единственную пищу, во всех его произведениях чувствуется недостаток истины, энергии, основательности и естественности; это плоды безжизненной учености, мудрствования, раздраженного воображения и тщеславия. Желание сделаться известным двору, потребность найти покровительство и средства к существованию, стремление пользоваться своею славою для увеличения своих доходов, праздное отыскивание предметов разработки возбуждают борьбу за пустую известность и, развращая природу, приносят нравственность в жертву бесполезной, но обращающей на себя внимание, учености. Остроумная критика и безалаберное собирание сухих фактов и чисел с одной стороны, безумная мечтательность и пустая игра воображеня с другой — тесно связаны между собою во все эпохи застоя человеческой мысли; в такие времена одни писатели занимаясь современною или придворною историею, охотно вдаются в рассказы о скандалезных происшествиях, преувеличения или низкую лесть, другие передают в духе волшебных сказок баснословные сказания первобытных времен. Бессилие рассудка, необузданность фантазии, злоупотребление учеными цитатами, прибирая которые ученые заботились только о числе их, а не о годности, не стыдясь даже ссылаться на сочинения, недостоверность которых была всем известна, и наряду с этим превосходное философское исследование языка и глубокое понимание его духа, обширная начитанность и основательное знание всех вспомогательных наук, необходимых для объяснения произведений древних писателей — составаяют отличительную черту александрийской литературы".