книжечки мои любимые

Эдуард Веркин, “cнарк снарк. Книга 2: Снег Энцелада”(М.: Inspiria, Эксмо, 2022 г.) Второй том “снарка” - это безупречное балансирование между: “Когда же это закончится?” и “Пусть это не заканчивается никогда!” Возвращение в радоновый Сайлент Хилл стартует со скрипом и порог вхождения быстрым не назовёшь. С момента отъезда из Чагинска прошло 17 лет, главных героев не то, чтобы потрепало, их, скорее, выгнуло как в зеркале комнаты смеха: Хазин растолстел и стал депутатом, Виктор, поселившийся в условном Геленджике, имеет небольшой, но прибыльный бизнес, нарастив толстую кабанью шкурку, чучельник Сарычев заделался латифундистом и вообще - у тех, кто выжил, дела идут неплохо. Неприкаянным остаётся лишь тот, в ком сохранилась совесть - казак Роман из фольклорного ансамбля. Всю эту последовательно возникающую камарилью сперва встречаешь лёгкой улыбкой недоверия, будто второй сезон сериала, точки в котором были расставлены намертво ещё в финале предыдущего. С метаморфозами персонажей ты, скорее, смиряешься, нежели в них веришь. Но Веркин, как и Кинг, берет не натиском, а усидчивостью. В конкурсе на лучшую каменную жопу я даже не знаю, кто бы из них победил: оба вцепляются в читателя не хуже бультерьера, не ослабляя хватки до финала. Только у Кинга этот финал действительно есть, а Веркин обходится без него, так как и задачи у писателей разные, и методы отличаются. Основной приём Веркина - бесконечное нагнетание саспенса без его разрешения - не изменился с первой части, но теперь, когда ты понял, как это работает, этого приёма, признаться, ждёшь. И Веркин не разочаровывает. Момент возвращения героев “снарка” в Чагинск вызывает долгий вздох облегчения: тебя вернули в места, по которым ты успел соскучиться. Снаткина по-прежнему бредит наяву и шарится по опустевшим погостам, Глаша выросла во вполне крапивинскую Аглаю и всё, будто бы, точно так же, как и раньше, включая непроявленное зло, наползающее на город из лесополос. Но теперь, когда ты готов к тому, что ничего, вероятно, вновь не произойдёт, и пикировки персонажей так и останутся чем-то вроде мостов, ведущих в никуда, у тебя появляется шанс разгадать, что же все-таки случилось в Чагинске летом 2001 года. Судьба пропавших мальчиков в книге проговаривается прямым текстом, причем не одним персонажем, а несколькими, нужно только вычленить эти фразы из бесконечного трёпа героев. Как только это произойдёт, лесной кафедральный мрак прорежут солнечные закатные лучи, люциферический Светлов выудит из реки очередного усатого налима, а ты пожалеешь, что у “снарка” нет третьей части, потому что, напиши Веркин еще полторы тысячи страниц продолжения, ты бы и за них взялся, не раздумывая.

Эдуард Веркин, “cнарк снарк. Книга 1: Чагинск”(М.: Inspiria, Эксмо, 2022 г.) До “снарка” я о Веркине не знал ничего, сознательно стараясь отсекать фоновый шум и не вступая в беседы, в которых книги Веркина обсуждались. Я не читал его детских книг, не читал “Сороку на виселице”, не был знаком с писательской биографией и вообще, “не знал ничего об этих местах”. И вот - заехал на неделю в Чагинск. Первое, с чем сталкиваешься, читая “снарка”, это чудовищная избыточность. Веркин пишет своего уржумского “Улисса”, не жалея ни слов, ни читательского времени. Экспозиция разворачивается медленно, почти стоит на месте, большие события не происходят, длится лишь комическая возня основных персонажей - Вити, писателя одной книги, разбившего руки на областных шабашках, его коллеги - фотографа Хазина, и танцора казачьего квартета “Курень большака” Романа, оказавшихся в провинциальном городке где-то в Кировской области. Намечается День города, шустрят чиновники местной администрации, рядом, на реке, мега-корпорация “НЭКСТРАН” затеяла мега-стройку: возводят то ли писчебумажный комбинат, то ли космодром, то ли атомную станцию. Первая тысяча страниц проходит в забавных пикировках героев, они бесконечно шутят, изобретательно, давая фору Павичу, врут и мастерят бесконечные истории про шушунов, адмирала Чичагина и оловянную чуму. Ну и пьют водку, само собой. Всё это было бы похоже на зарисовки из жизни циничных копирайтеров, что-то вроде зацикленных на вранье “Немцев” Терехова, если бы не приём, масштабы которого осознаёшь не сразу: шутка Веркина действительно бесконечная. “снарк” не закончится никогда. Действие топчется на месте, вязкая атмосфера Чагинска колышется как растаявший студень, забытый на подоконнике в летний полдень, во враньё подгружаются всё новые и новые детали, чиновники продолжают суетиться, а биографии жителей Чагинска - расцветать новыми небылицами. К четырехсотой странице я расхохотался, потому что не мог больше терпеть - прочитанное распёрло мой череп как перебродившая чага, к пятисотой - вновь ощупал голову, к шестисотой - встал на колени в плацкартном вагоне поезда, в котором возвращался домой из Москвы, чтобы преклониться перед величием Веркина. Я не понимал, как устроена эта книга, не понимал, зачем я её читаю, не понимал, как её сочинял автор, но чувствовал лишь одно - мне чертовски интересно в ней жить. Меня словно подсадили на какой-то медленный деревянный наркотик, какую-то лесную волглую хрень, разошедшуюся по жилам. Я сроднился с персонажами, хотя ничего от них уже и не ждал, разгадав, что ничего и не будет, не произойдет и не случится. Тут Веркин вновь обманул ожидания и подлил в текст тревожности: в Чагинске пропали двое детей, но в угаре предстоящего праздника никто их не ищет и искать не собирается. На этом текст переламывается и персонажи понемногу начинают кристаллизовываться: лица провинциальной мелкоты превращаются в неприятные хари и под подозрение попадают все - от таксидермиста Сарычева до главы “НЭКСТРАНа” прогрессора Светлова. Текст наливается болью, которой ты почти не ждал за чередой шуточек, но эта боль так же продолжает кипеть в реторте, не имея возможности выплеснуться вовне. Не хотелось бы, чтобы эта рецензия тоже расползлась в полторы тысячи страниц, но коротко о “снарке” не рассказать. Его вообще нельзя объяснить - это какой-то уникальный фрукт, чёрное яблоко, выросшее на стволе упавшей берёзы. Мне сложно с чем-то сравнить его, потому что ни с чем подобным я пока не сталкивался. Это странный, бесконечно длящийся, но и бесконечно увлекательный текст, подаривший мне, как принято говорить, “уникальный читательский опыт”. Добавлю лишь, что когда у меня выпали последние волосы и рассыпались в прах пересохшие глазные яблоки, я обнаружил, что у “снарка” есть продолжение, не менее внушительный по объёму “Снег Энцелада”. Тут я закричал, расцарапал себе лицо и выпрыгнул в окошко.

Глеб Морев, “Поэт и царь. Из истории русской культурной мифологии: Мандельштам, Пастернак, Бродский”(М.: Новое издательство, 2020 г.) Небольшая, но фактографически весьма плотная книжечка, состоит из двух глав. Первая разбирает эпизод со звонком Сталина Пастернаку, вторая - обстоятельства, предшествовавшие отъезду Бродского из СССР в 1972 году. Объединяет главы общая тема: отношения поэта и власти. Мандельштам пишет инвективный лубок про “широкую жопу грузина”, но до Сталина текст не доходит: все, от Бухарина до чекиста Агранова, страшно боятся его передавать, замыливая обстоятельства первого дела ОМ (текст ядовитейший и обидный как детская дразнилка, так что всех можно понять). С другой стороны - нерешительность Пастернака, к которому Сталин обращается за консультацией: “Мастер Мандельштам или нет?” Ответить прямо на этот вопрос Борис Леонидович не может, так как не знает: известно ли Сталину, что он тоже был в числе слушателей ядовитой инвективы? Но звонок в БП что-то разбередил, и вот поэт уже сочиняет личное письмо вождю, вымечтав то, чего на самом деле не было и быть не могло. БП воображает, что между ним и Сталиным возникла невербальная связь, и пишет “повинуясь чему-то тайному, что помимо всем понятного и всеми разделяемого, привязывает меня к Вам”. Письма эти читать почти невозможно. Пастернак, например, благодарит Сталина за то, что тот назвал Маяковского “лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи”. И эта благодарность тоже полна мистических реверансов: “В заключение горячо благодарю Вас за Ваши недавние слова о Маяковском. Они отвечают моим собственным чувствам, я люблю его и написал об этом целую книгу. Но и косвенно Ваши строки о нём отозвались на мне спасительно. Последнее время меня, под влиянием Запада, страшно раздували, придавали преувеличенное значение (я даже от этого заболел); во мне стали подозревать серьёзную художественную силу. Теперь, после того, как Вы поставили Маяковского на первое место, с меня это подозрение снято, и я с лёгким сердцем могу жить и работать по-прежнему, в скромной тишине, с неожиданностями и таинственностями, без которых я бы не любил жизни”. Представляю, как скорчило усатого от этих “неожиданностей и таинственностей”. Мандельштам, кстати, был так потрясен, что Сталин не обиделся и обошелся с ним наимягчайше (ссылка вместо расстрела), что написал ему барочную оду (как и в памфлете, сконцентировавшись на портретных чертах: “Могучие глаза решительно добры, / Густая бровь кому-то светит близко…”) Вторая глава книги, посвященная Бродскому, позже разрослась в отдельное издание “Иосиф Бродский: годы в СССР. Литературная биография”, вышедшее в НЛО в 2025 году. Доберусь, прочитаю, расскажу. “Поэта и царя” я читал в электронке, поэтому несколько обломался, предполагая, что в запасе у меня осталось несколько часов чтения: треть книги занимают сноски и ссылки. Для большой работы, на мой взгляд, не хватило других глав, например, об отношениях с властью Михаила Кузмина. Морев, как публикатор кузминских дневников, эти непростые движения мог бы обрисовать не менее фактурно.

Иван Шипнигов, “Стрим”(М.: Лайвбук, 2021 г.) Шипнигов начинает свой “Стрим” так запросто, что первые страницы я просто похохатывал от удовольствия. Представьте, что Алёшенька из фильма “Пыль” начал вести дневник, описывая как он покупает всякую дрянь по акциям в “Пятёрочке”, потому что это "разумное сочетание цены и качества". Аутсайдерское крохоборство, кривоватые, коротенькие, как у Буратино мысли, неправильный язык (кануть в лето, пожимать плоды и пр.), поломанная пунктуация и орфография - и всё это сплошной прямой речью, от первого лица. Я, честно говоря, был бы не против, если бы весь роман был написан в таком стиле (примерно так ведет свой многолетний дневник в Живом журнале шизофреник Сергей Шишкин из Оренбурга). Но у Шипнигова свои планы. Во второй главе с такой же прямой речью вступает перебравшаяся в Охотный ряд из Краснодара девушка Наташа. Мыслит и пишет она тоже кривовато, с теми же комичными нелепостями, что и Алёша. Вслед за Наташей появляется читающая гусеница Настя, потом Витёк с Выхино, за ним на сцену выходит пенсионер Владимир Георгиевич (не наш), и тут замысел автора приоткрывается в своей полноте: Шипнигов пишет многоактную оперу, дирижируя своим наивным вербатимом и постепенно наращивая число солистов. У каждого из персонажей свой голосок и своя небольшая придурь, своя история и своя судьба. Вот только следить за этим к середине книге откровенно надоедает. Просторечные каламбуры, которыми сыпят персонажи, уже не смешат, а бесят. Да и сами герои из милых чудаков превращаются в болванчиков из сериала, очередной сезон которого смотришь уже без интереса, но по инерции. Как только ты понимаешь, что “Стрим” - это больше про поржать и анедотики-хуётики, интерес пропадает совсем. И от этого ужасно обидно: потенциал текста изначально неплохой, не только для карикатур, так скажем. Шипнигову бы вовремя остановиться, но его “Стрим” так просто не выключить. Героев распузыривает в неожиданных арках, кто был совсем никем, вроде бы становится кем-то, но тоже микроскопическим, неразличимым. Алёша из педантичного задрота, например, превращается в успешного тренера личностного роста, но такой трансформации не веришь. К финалу аутсайдерства становится всё меньше, а “Камеди клаба” всё больше, и заканчивается “Стрим” розовой душистой пеной, в которой тонут человеческие обмылки, принятые тобой вначале за нелепых, но живых людей.

Роман Сенчин, "Русская зима"(М.: АСТ, 2022 г.) Писатели и их тексты, так же как и ремёсла, пахнут по-разному, у каждого, как говорится, запах особый. Книги Сенчина грустно смердят похмельным пересушенным ртом, несвежим свитером, который двое суток не снимали в поезде, кислым табаком, мятым мужиком. Сенчин и сам, должно быть, чувствует этот запах и, вероятно, чудовищно устал от него, но почистить зубы не хочет и не может, так как принимает амбре за собственный отличительный маркер, ольфакторную память: запах, от которого читателя уже тошнит, использует как мнемонический мост, ведущий в ресурсное состояние, в собственно писательство. "Русская зима" состоит из двух повестей, "историй бегства". Первая повесть покороче и попривычнее: литератор в кризисе приезжает в приморский зимний городок, но перезагрузки не происходит, поскольку ни на что не хватает смелости. Вторая, заглавная, подлиннее и понеожиданнее - в ней Сенчин решается на эксперимент. "Русская зима" написана от лица тридцатилетней сценаристки Серафимы, влюбляющейся в сорокапятилетнего женатого и сурового мужичка по имени Олег Свечин. Автор смотрит на себя глазами молодой женщины, совокупляется сам с собой (и эти сцены "на корточках" - лютый кринж), думает о себе, возбуждается от себя и уходит в бесконечный фрактальный коридор самоосознания. (Хотел написать "самообожания", но нет, Свечин себя стабильно, даже в возбуждении, ненавидит). Особенного развития в "Русской зиме" нет: Серафима, живущая одновременно с тремя мужчинами, смотрит на Свечина как на выход из мира, которые ей опостылел своей беспорядочностью, отсутствием твёрдых вещей и незыблемых понятий. Ей хочется стабильности, но почему она её видит в Свечине - не совсем понятно, стабильности в нём примерно столько же, сколько в шаткой кухонной табуретке. Сам Сенчин-Свечин в тексте сидит и пишет роман о своих отношениях с Серафимой, будто смотрится в составленные треугольником зеркала старого советского трюмо. Подобный постмодернистский трюк так меня восхитил, что я дочитал этот бесконечный серый текст до конца, ожидая любой, даже самой мрачной развязки (это же еще один маркер сенчинских текстов). Но ее не случилось и авторские ипостаси приготовились произвести на свет ещё одного Свечина, продолжив таким образом рекурсивный коридор без всякой надежды на возможный из него выход.

Антон Серенков, "Чемодан. Вокзал. Россия"(М.: Ruinaissance, 2025 г.) Знаете, как это бывает? Встревожен, не можешь заснуть, переживая из-за вещей к тебе не имеющих ни малейшего отношения: то ли обпился китайского золотого чая, то ли сердце растревожилось само по себе и бьется, ничего не замечая? К сожалению, роман Антона Серенкова "Чемодан. Вокзал. Россия" восторги прошлого вечера снял будто наждаком. Почти все, к чему я апеллировал в предыдущем отзыве, в этой книжке вывернуто наизнанку. Где было ясно, сгустились сумерки, где вольно пел минский соловей, теперь забивают гвозди: "было рановато; было пусто; кабинет был закрыт; площадь была заполнена; шуба была короткой" и тд, причем всё это на одной странице. Подобным образом, если помните, заканчивается одно из прелестнейших стихотворений Евгения Рейна: "Было, были, был, был, был…" Только там герой прощался с прошлым и быбыкал себе в воротник, а Серенков в прошлое читателя как бы возвращает, и это прошлое тоже "как бы": оккупированные советские территории, Вторая мировая еще и близко не подошла к своему перелому, по комендатурам и съемным углам шарятся двое: безымянный Старик и его помощник. Оба - что-то вроде частных детективов с широкими полномочиями, но что они расследуют и кого ищут, понять почти невозможно. В черной-пречерной комнате собрались люди, чтобы, не зажигая свечей, почитать Газданова. И читают они его по памяти, и у каждого своя версия рассказа, и кругом такой угольный мрак, что не понятно: то ли тебе лезут в карман, то ли ты по ошибке обнимаешь чужую жену, то ли всё это - какой-то предутренний горячечный угар. Нет, не угар! Нуар! По крайней мере, так утверждает сам автор. С одной стороны, он щедро наваливает деталей, с таким избытком, как будто газетчик-коллаборант посыпает сахарным песком кусок влажного хлеба, с другой - методично затюкивает своим "был-был-был", с третьей - и не стремится развеять эту керосиновую копоть. Похожий эффект ощущается, когда читаешь "Каменный мост" Терехова: та же предельная сжатость угольных пластов, в которых с сухим хрустом разворачивается тоже опрокидывающаяся в прошлое экспозиция. Но Терехов писал своим языком, а у Серенкова тебе в лицо чирикает свора каменных воробьев, улетевших вслед за отступающими немцами и осевшая на заокеанских кафедрах славистики. Интонационно их голоса имитируются мастерски, в этом золотном шитье автор, без сомнений, набил пальцы. Персонажи из текста выглядывают как герои рембрандтовских картин из тени: тут высунулся кончик носа Туровского, тут, чуть видно, ухо Бременкампа, здесь показалась лобная залысина Навроцкого. Рассмотреть их поближе и наделить хоть бы какими узнаваемыми чертами, чтобы можно было увлечься сюжетом, а не безостановочно протирать глаза платком, Серенков не даёт. Ну ок, нуар так нуар. Я всматривался в эту тьму пристально и прилежно, но ничего в ней не увидел.

Антон Серенков, "Да"(авторский файл, 2025 г.) Наконец-то. "Да" Серенкова - книга абсолютно счастливого человека. Говорить о ней коротко вряд ли получится: уж слишком много противоречий уместилось и в личности автора (мне, впрочем, о ней ничего не известно, кроме того, что Серенков родом из Минска, но государственник и сторонник правых идей, не чурающийся презентовать свои книги в черносотенной "Листве") и самом тексте. За последний год редко удавалось встретить книгу без надлома, без копоти на дне кастрюли, без невысказанного и непроговорённого. И вот будто что-то срослось: акварельный белорусский Набоков не выглядит пародийным нисколько, это совершенно естественный, не калькированный текст, написанный легко и вдохновенно. Да, автор чуть сноб, да, он презрительно, с усмешкой пишет о событиях в Белоруссии, которым сам, вероятно, был свидетелем, да, это лучезарное мещанство, тёплое, как разогретая пыль на лампочке накаливания, но когда и где вы ещё встретите такое сочетание элементов. Главный герой романа - пока ещё не состоявшийся писатель Волгушев, тихий наблюдатель, работник книжной лавки, иронизирующий над её посетителями, не скрывающий собственных взглядов, намеренно архаичных, имеющий собственное мнение и, что совершенно удивляет, абсолютно не злой. Контраст, порождаемый тем, что говорится и каким голосом это говорится, сперва сбивает с толку. Мы отвыкли от бесконфликтности, всегда должны быть две стороны, если есть герой, должен быть и антигерой. "Да" строится совершенно иначе, будто Галковскому на ночь перестали класть на тумбочку у кровати таблетки озверина, а сам он прошёл многолетние курсы психотерапии. Здесь нет врагов и неприятелей, есть только частная жизнь Волгушева, встретившего и потерявшего свою любовь. Вернуть её он не пытается, уж не знаю почему, преисполнившись седативной самодостаточности вероятно. Всё что могло произойти и не произошло, он проживает текстом, и этот текст чертовски неплох, а в последних десяти страницах и вовсе выводит "Да" куда-то ближе к первым рядам и седеющим бородкам наших прекрасных стариков. Как удаётся Серенкову-Волгушеву выдерживать такой баланс, мягко (и почти не пародийно) размышлять о судьбах России и одновременно страдать по уехавшей на учёбу нимфетке - не понимаю. Поженить "Бесконечный тупик" с "Тёмными аллеями" - задача почти невозможная, сама идея очень уж странная. Но тут она решена легко и на бьющемся нерве, так что про все странности сеттинга к финалу не то, чтобы забываешь, а примиряешься, будто тоже отпил из чаши спокойствия, в которой крамбабулю настояли на горьких осенних листьях из Коломенского парка. За автором, конечно же, буду следить, и вам советую.

Оксана Васякина, "Такого света в мире не было до появления N."(М.: Новое литературное обозрение, 2025 г.) Каждую новую книгу Васякиной я открываю с волнующей тревогой: а вдруг случится чудо, вдруг солнечный золотой лучик пробьется через обреченную заданность тем, через деревянный неуклюжий язык, вдруг в ящике вместо серой курицы окажется волшебный казуар? Но тщетны ожидания, чуда не произойдет, никто не крикнет из коробки резким, но своим собственным голосом, лишь потянет оттуда тоскливым табачным дымком и кто-то закудахтает, забормочет, перебирая всё то, что в край измучило читателя в предыдущих книжках. Опять к вам на кухню пришла и расселась розовощекая малявинская баба с лошадиными зубами. Достала из подола усы Горького, криво приклеила их на лоб и заговорила на речекряке переводных марсианских романов: "череда неслучайных случайностей служила корсетом всей ее жизни", "она тянулась в тугой плоти вокала и языком своего тела слизывала темный актовый зал", "паника отняла мои ступни"... Пишут, что ОВ настолько масштабировалась, что ведет собственные писательские курсы. Но чему можно научить, если сам языка не чувствуешь, не понимаешь, как он устроен, как и чем он дышит? Вместо яичницы героини книги завтракают "жаренными яйцами", Крым, по которому с удовольствием путешествуют, стыдливо, как Теле2 когда-то, именуют полуостровом и вообще - "буре случайностей присваивают лицо мистического намерения". В это трудно поверить, но да, присваивают. ОВ, и я об этом уже упоминал ранее, катастрофически не о чем писать. Представьте себе, не знаю, Лимонова, который выходил бы из квартиры лишь для того, чтобы сходить в "Пятерочку", и бегом бежать обратно, прятаться за дермантиновой дверью, - получите Васякину. Вновь ее альтер-эго работает в осточертевшей кофейне, вновь ей в панамку натолкали умных книг, вновь вокруг недоступная и манкая красота, о которой даже нельзя сказать прямо. Балансирует на грани личных пристрастий и внешних законов Васякина, впрочем, безукоризненно, влекомая желанием и встроиться в большой литературный канон, и присесть куда-то посередине зловещих в своей дихотомии стульев. Но так уж вышло, что промахнуться нельзя, ибо посередке нет ничего, кроме скучной неглубокой лужи.

В воспоминаниях Чедия-Сандермоен наткнулся на упоминание советского художественного фильма, где роль Столбуна исполнил Андрей Мягков. Нагуглил фильм "Оглянись" (реж. Аида Манасарова, 1983 г.) Довольно безжалостная семейная драма выстроена будто по триеровским лекалам и иногда даёт нешуточного "Прикосновения", когда призраки отражаются в трюмо под атональную музыку Рыбникова. У главной героини умирает муж, сын страдает от холодности матери и отбивается от рук. Помочь может лишь "жесткий психолог" Андрей Степанович. Мягков действительно довольно точно косплеит Столбуна ("Сидеть ровно! Руки и ноги не скрещивать! Говорить правду!"), но до слоения дело не доходит: сын главной героини, вступившись за мать (она после сеанса у "жесткого психолога" попытается покончить с собой), избивает Главного за кадром, применяя, по сути, методы механотерапии к их создателю. При этом нельзя сказать, что образ Столбуна Мягковым сыгран карикатурно. Это вполне себе учитель, в кадре о нем отзываются с большим уважением. Автор сценария Эдуард Володарский, судя по деталям, знакомым нам по книге Чадия-Сандермоен, хорошо знал Главного и его техники. Учитывая, что в среде киношников "Коллектив" пророс не менее сильно, чем среди научных работников, это неудивительно.

Анна Сандермоен, "Секта в доме моей бабушки"(ЛитРес: Самиздат, 2025 г.) Документальное свидетельство о детских годах, проведенных в секте одиозного Виктора Столбуна. Детей и взрослых в 1970-е Столбун лечил от шизофрении и алкоголизма, пользуясь собственной методикой, похожей одновременно на заповеди советских трудкоммун времен первых лет революции, ранние наработки Л.Р. Хаббарда с его е-метром и собственные техники, включающие в себя "механотерапию" (т.е. избиения) и "слоение" (прижигание кожи на ягодицах хлорэтилом). Весь мир, согласного учению Главного, был заражен шизофренией, а человеческие болезни имели в своей основе агрессию и страх. Довольно быстро развернувшись в среде ИТР-интеллигенции, Виктор Давыдович собрал ядро "коллектива", реактивно перемещавшееся по стране и захватывающего новых адептов - от автора "Чебурашки" Успенского до актера Василия Ливанова и шишек из ЦК КПСС. Анна Чедия описывает секту так, как ее видела - глазами ребенка. Тут носят значки с портретом Дзержинского и копаются в мерзлой почве на колхозных полях, спят вповалку и даже не пытаются бороться со вшами, бесконечно замеряют друг у дружки пульс, выявляя степень агрессии по десятибалльной шкале, и лечат, лечат, лечат: унижением, мордобоем и жутким "слоением". "Коллектив" - это будто Советский союз в миниатюре: главные, закрывшись в комнате, жрут божественную колбасу с жареной картошкой, а остальные - растворимые супы из пакетика. Детей, передвигающихся по стране автостопом, учат врать, пытают прерывистым сном, превращают в масодовских зомби с пламенем единения в пылающих очах. Столбуна СМИ вновь заметили пять лет назад, когда о нем упомянула дочь Эдуарда Успенского Татьяна (папаша отдал ее в "коллектив" в 11 лет). На эту тему есть две неплохих документалки, но хотелось бы все же видеть обобщающий документ о советских харизматиках - от Кузнецова с его аппликатором и скисшей простоквашей до Столбуна, прижигающего хлорэтилом чужие ягодицы.

Кристина Маиловская, "На улице Дыбенко"(М.: Альпина. Проза, 2024 г.) Кира не знает, кто она, потому что жизнь её беспросветна и состоит из наслоений боли и травм: её не любит гулящая мать, в детстве насиловал отчим, из южного города пришлось бежать после начавшихся погромов, жить приходится в тараканьем углу у слепой бабки, а единственный нормальный человек, протянувший руку помощи, вскоре загнётся от наркотиков. Если вы думаете, что на этом героиню попустит, то ошибаетесь: вскоре она заболеет туберкулёзом, а потом и вовсе сойдёт с ума в доме финского профессора на берегу моря. Финал "Дыбенко" будто сознательно пародирует последние страницы "Интердевочки", только теперь в безжалостных объятиях мира гибнет не медсестра-индивидуалка Таня Зайцева, а спивающийся специалист по Достоевскому, в свободное от работы время сочиняющий мета-текст в рамках "работы в чёрном". Действие книги размазано вихрями ужаса между Волгоградом и Питером, тут передвигаются на коленях люди, не имеющие возможности подняться, кто-то загибается на больничной койке, а кто-то - на полу притона. Между условных фигур, таскающих в ломбард барахлишко, бегают бездомные собаки, некто недобитый ползает у дорожек черного парка, и если у главной героини возникают флешбеки, то лишь для того, чтобы вкатить вам под веки по дополнительной паре кубов чернил. Больше всего напрягает разрозненная структура повествования, будто автор пытается склеить несколько готовых рассказов, но клей у него скверный, поэтому приходится лепить на стыках заплатки, и снова промазывать их клеем, не дожидаясь, пока тот высохнет. Качественно выписать лица персонажей тоже не хватает сил или умений: только наметилось лицо у Сергея, но тотчас же по нему прошлась волна ряби и фактурный бандит сморщился до слезливой волнушки, из богатыря мутировав в бредящего горлума. Мораль книги лежит вне пределов объяснимого, просто одни, как Прохор Шаляпин, рождены для вечного наслаждения и бескомпромиссного блаженства, а другим на сдачу досталось полтора килограмма несвежего пюре и лепить из него торт - пустая затея, так как на праздник никто не придет. Не уверен, что и вы туда захотите заглянуть.

Василий Аксёнов, "Лекции по русской литературе" (М.: Эксмо, 2019 г.) Сборник лекций Аксенова, прочитанных им в университете Джорджа Вашингтона в 1982 году, посвящен оттепельной литературе и ее героям. Это почти бытовые записи, кто-то, вместе с репликами из зала, записывал их непосредственно в аудитории, не всегда успевая нажать кнопку, отчего текст каждой главы начинается откуда-то с середины и заканчивается так же - на середине абзаца. Эта метода очень подходит к живой разговорной речи Василия Палыча: кажется, что ты уснул за столом на славном пиру, где звенят кубками энергичные идеалисты в американских пиджаках, вспоминают былое, хохочут над анекдотами и ласково треплют по затылкам перебравших. ВА тут не тамада и не ментор, а один из героев - тоже не вполне трезвый, путающий даты, но при этом не упускающий сути и ситуацию знающий изнутри. Впечатляет уровень студентов, или кто там сидел в аудитории: историю советской литературы, судя по корректирующим репликам, они знают не хуже лектора. Второе, что удивляет, при чтении "Лекций" и вообще исследований по теме: органическая везучесть участников Оттепели. Будто на них снизошел, позолотя макушки, волшебный солнечный луч, наделив сверхспособностью не бояться жить ярко, публиковаться официально, наступив не всей подошвой в лонжюмо, а запачкав лишь мизинчик, кричать на орущего Хрущева и даже поколотить без последствий автора повести про Павлика Морозова. Дерзость эта, впрочем, по нынешним временам наивной или бессильной уже не выглядит.