книжечки мои любимые

Алексей Поляринов, "Почти два килограмма слов"(М. : Individuum, 2019 г.) Почти два килограмма - это вес бумажной версии "Бесконечной шутки" Дэвида Фостера Уоллеса, мета-романа, который Поляринов вместе с Сергеем Карповым перевел на русский язык. Прочесть эту книгу вы не сможете и вам, вероятнее всего, будет стыдно, особенно стыдно за то, что читать вы начали, но остановились на 36-й странице. Всё правильно, стыдитесь - вы слабак, ничего путного из вас не выйдет, силы воли у вас нет, купите что-нибудь попроще и не лезьте своим подслеповатым рылом в сверкающий калашный ряд. Но чтобы вы страдали в меру и не сильно себя грызли, переводчик "Бесконечной шутки" и "Муравечества" собрал для вас сборник эссе, где в компактной форме изложил биографии не самых простых современных писателей, а также привел краткое содержание их наиболее популярных книг. Пинчон, Делилло, Лорри Мур и Ф. К. Дик, Гибсон и Кауфман, Мартин Макдона и Марлон Джеймс выстроены тут будто аккуратные солдатики постмодерна под лампой дневного света. Каждую из фигурок Поляринов внимательно рассматривает со всех сторон, обстоятельно классифицирует, отмечает сильные стороны и выделяет ключевые биографические моменты, повлиявшие на текст. Дар разъяснения, дар объяснительства - вещь довольно редкая, но Поляринов - счастливый его обладатель. "Почти два килограмма слов" - это питательная эссеистика, разжигающая интерес к слову и тексту и даже утешительная, если вы только начали свой путь из читателя в писатели. В русской литературе нет традиции объяснять спокойно: автор всегда либо страстен, либо пристрастен. Почти всегда тебе орут в ухо, а не шепчут. Мне лично очень не хватает размеренного голоса из радиоточки на кухне, вроде того, что когда-то докладывал об урожаях и взятых обязательствах, но говорил бы вот так, просто и понятно, уже не о них, а о книгах, про которые я ничего до этого не знал. А я бы записывал имена и названия на полях газеты "Вестник ЗОЖ", уже зная, чем себя занять в недостижимом возрасте дожития.

Михаил Елизаров, "Юдоль"(М.: Редакция Елены Шубиной : АСТ, 2025 г.) Что же ты наделал, Миша? Подвёл уважаемую Елену Даниловну под монастырь, а точнее - под новый закон о запрете сатанизма, причем сделал это, кривляясь как школьник. Не паясничай у доски! Нашкодил, а взрослые отвечай? Никакой критики "Юдоль" не выдерживает. Да, это действительно сатанизм, да, тут не поклоняются рогатому разве что придорожные бордюры. Но если в "Земле" главный герой страдал байронически, почти надмирно, со вздернутой благородно бровью, то в "Юдоли" правят бал мелкие, пакостные элементали: поехавшие старики, ведьмы из соседнего подъезда, некроманты из очереди в жилищную контору и нечисть самого низкого толка. Будто к вам во двор пятиэтажки приехало бесноватое шапито, под пологом которого жабы поют голосом Кобзона, а на арене рубят черных петухов. В Елизарове всегда присутствовала специфическая "низость". Это заметно прежде всего в вокальных экзерсисах прозаика, и о первых порах всегда удивляет: не очень сильный, но всё же глубокий и профессионально поставленный голос, с бархотцой, с тонким интонированием, мог бы сгодиться на умягчение одиноких сердец и скорбящих душ, но этот бальзам скверно пахнет: подъёбочками, шуточками за триста и прочей дурниной. Этот же запах нечистых стариковских кальсон МЕ, не скупясь, вкачивает и в "Юдоль". Я знаю, что вокруг Елизарова давно собралась своя секта, вторая по величине после армии командира Учкарных соплений. На мой взгляд, это такие говнари от литературы, вроде фанатов "КиШа", оккупировавших вагон едущей на "Нашествие" электрички: безобидные, но уж очень безобразные. "Юдоль" они наверняка поднимут на хоругвях, я же одолеть ее не смог и дропнул на эпизоде с Тыкальщиком, чего обычно не делаю. Полагаю, что дальше пойдет настоящая возгонка, но следить за ее процессом скучно, вроде как всматриваться в полторашку постоявшего на солнце дешевого пива или пентакль на полу, нарисованный перхотью.

Кирилл Рябов, "Никто не вернется"(Издательский дом "Городец", серия "Книжная полка Вадима Левенталя", 2021 г.) Зачем я прочел эту книгу в температуре +38 °С и на переломе затмений и равноденствий, мне не совсем понятно. Про Рябова я ничего до этого не знал и, как говорят мои друзья, "изучая ландшафт российской прозы, забрел в маленькую рощу, искушенный лишь ее малым размером". Книга действительно невелика, ее составляют повесть "Никто не вернется" и приставная новелла "Где Лиза?" Повесть похожа на разверстую могилу, которую вместо памятника накрыли старой оконной рамой, и ты застыл над ней в первых лучах ноябрьского сумрака, не зная, продолжать ли вглядываться в яму дальше, или ну ее к черту. Новелла же похожа на форточку в этой раме, сквозь которую к тебе лезет то, что кривлялось с той стороны стекла. В "Никто не вернется" муж приводит домой бездомного - неприятного, смрадного, выражающегося максимами Шарикова. В семье четыре года назад пропал сын, из-за чего жена главного героя и так держится в реальности на ниточке, а тут еще и этот подселившийся ужас. Никто, кроме Ульяны, беспокойства в связи с этим никак не выказывает: все лишь - от тёщи до следователя - хвалят "сердечного Аркадия, позаботившегося о несчастном". Почти такой же сюжет разворачивался в "Жизни с идиотом" Виктора Ерофеева, но отличие Рябова существенное - он пишет бойким боксерским стилем, как, ну не знаю, Голявкин с глубочайшего похмелья. Текст в "Никто не вернется" похож на неприятный, но ладно собранный механизм, который фигачит совершенно невыносимый, но ритмичный бит, лёгший на мою простуду как какой-нибудь ранний релиз Throbbing Gristle: невозможно слушать, но нельзя оторваться. В новелле "Где Лиза?" главный герой - писатель, вернувшийся в провинцию к умирающей матери. Интонационно этот рассказ предыдущую повесть никак не расширяет, просто заводит тебя в еще одну комнату ужасов и там продолжает так же хлестко бить по щекам. Профаны любят спрашивать, что курил автор, но тут заданность темпа похожа на совсем другие субстанции. От творящейся в книге дичи не устаёшь и даже иногда начинаешь прихохатывать, раз за разом задаваясь вопросом: зачем я это читаю и что со мной было бы, если бы этого я не прочел? А разгадка одна: не было бы этой рецензии, которую, я надеюсь, вы всё-таки ждали. Как писал поэт, "аптеки, кабаки и пубдома / Сведут меня когда-нибудь с ума". Судя по темпу, с которым Рябов боксирует с тенями и выпускает книжки, не только не сведут, но еще и поправят материальное положение. Никого за это не осуждаю, и вам не советую.

Владимир Сорокин, "Сказка"(Freedom Letters, 2025 г.) Сравнивать подуставших и подзаевших писателей с нейронкой - давно уже моветон, так что давайте и мы с вами от этого воздержимся. Сколько у нас Сорокиных? Один, и другого не предвидится. Вот и будем с ним нежны. Мальчик Ваня шарится по свалкам, оставшимся на месте большого мира. На одной из них, с ветхозаветным именем Малакия, Ваня находит Сучий Потрох, кусок червивого мяса, который просит отрока исполнить несколько невинных просьб: сперва принести Потрох домой в лыковой котомке, потом поспать на нём, потом - похоронить меж двух берез. За это смердящая плоть обещает Ване сон золотой и своё обещание исполняет. Отроку являются три старца, Лев, Федор и Антон, каждый из которых - генеративная языковая модель. Три вставных новеллы и составляют тело "Сказки". В первой из них обижают калек и жгут сараи, во второй, самой остроумной, подросток водит по вертепам Петербурга собственного взрослого сына, в третьей - продают за илоны вишневый сад на Марсе и срут в сметану. В целом, все как мы любим, если забыть про то, что механического Толстого Сорокин раскочегаривал уже не раз и не два, а сейчас снова суёт в бородатого старца поленья и раздувает пламя. Последние книги Сорокина - усталое распотекивание. О том, что "Володя просто зарабатывает деньги", еще 20 лет назад сказал его наставник Монастырский, причем прозрел это ещё до "Сахарного кремля" и сусально-опричного дискурса. "Сказку" спасает ее лаконичность. 140 страниц пролетят как обещанный Ване сон золотой: в нём никого не съедят, не расчленят и не изнасилуют. Целым останется и язык, его Сорокин тоже пощадит, не плеснет кислотой, не подвергнет структурному распаду. Бородатый триумвират пропоёт свои партии с послушностью механических птиц, и в этой успокоенности, разрастающейся к финалу сладким обмороком, вдруг проступит что-то очень простое, что было у всех нас, и чего уже не вернуть. О том, что Сорокин закончился, когда исчез его соперник - тоталитарная годзилла с уткоречью на клыках - тоже не рассуждал только ленивый. Нынешний новояз - продукт вторичный, тут даже вскрывать нечего: "люди говорят неинтересно". Отсюда, видимо, и бесконечное распутывание исторических корней волшебной сказки, все эти бородатые опричники и обоссаные калеки, катающиеся по вагонам бездушных ледяных поездов, архаика, в которой, если долго искать, можно нашарить кащееву иглу. Но это если искать долго и усердно, как Ваня на Малакии. Что же такое отрок похоронил, что ему вернули мир до катастрофы: с живой мамой, жарящей на кухне котлеты, с чешущим задницу дедом, отцом перед телевизором, кошкой, собакой и пустотой за калиткой? Вернули мрией, солнечным мороком, блаженным солярисом, но уже без издёвки. Финал будто сознательно пародирует последние страницы другой сказки, той, в которой тоже даровали вечный покой. Ну что ж, спасибо тебе и за это, Сучий Потрох!

Стивен Кинг, "Как писать книги: мемуары о ремесле" (М.: АСТ, 2011 г. Перевод с английского М. Левина) К Кингу принято относиться с брезгливой улыбкой: в залу великой литературы, дескать, его не пустят никогда, пусть топчется в парадной. Да, его романы тяжеловесны, да, экспозиция в них разворачивается медленно, да, слог выразительным не назовешь, но в 2021-м году, например, только в России издали почти миллион кинговских книжек. Что это значит? Что чувак знает своё дело. И даже готов поделиться секретами, как он это дело, собственно, делает. Американцы - мастера инструкций, в жанре разъяснений равных им, пожалуй, нет. "Как писать книги" составлена из практических советов, не факт, что подходящих всем, но проверенных на личном опыте и абсолютно понятных. "Плотнее закрывай дверь кабинета", "пиши не меньше 2000 слов в день", "читай и пиши не менее четырех часов в день", "различай первую и вторую правки: первую ты воспринимаешь как писатель, вторую - как читатель" и т.д. Всё это выглядело бы довольно уныло, если б не одно "но": Кинг чувствует радость писательства, сочинительства, его дико прёт и это ощущение радости от любимого дела он стремится передать тебе, читатель. Это озорная и дружелюбная книга, переполненная эмпатией ко всем, кто не видит в сочинительстве лишь источник заработка. Вам в наставники достался нормальный трудовик, честный семейный дядька, подаривший ящик инструментов, и как вы ими воспользуетесь - воткнете стамеску себе в ухо или повредите пальцы молотком - зависит только от вас. Вполне вероятно, что плохого не случится и вы соберете прочный табурет или тумбочку с дверцами, которую кто-нибудь даже захочет купить. А про брезгливость забудьте. Кинг говорит о литературе с прямотой заводского инженера, его суждения абсолютно трезвы, а список прочитанных книг длиннее вашего в сотни раз. Этот человек не притворяется писателем, он действительно изучил механизм составления текстов, достигнув той точки, когда неповоротливая машина вдруг взлетает, подобно живому существу. Расхваленная "Пиши, сокращай" сделает из вас в лучшем случае успешного копирайтера, но об этом ли вы мечтали в детстве?

Роман Сенчин, "Елтышевы"(М.: Эксмо, 2010 г.) Прочитав за три с небольшим часа "Елтышевых", автор этих строк намеревался влезть в петлю, либо выпить спирта-сырца и превратиться в бесконечное голенище старого сапога, мечтающее лишь об одном: чтобы его смазали густым дёгтем, а после положили на кучу свежего куриного помёта, прикрыв от дождя прелой доской с загнутыми внутрь ржавыми гвоздями. Технически этот мрак пьяных глаз собран весьма компактно: без воды, без пустот, единым блоком плотного ужаса, который разворачивается именно в том направлении, куда его гонит автор - без поворотов и съездов, линейно и магистрально. Елтышев-старший обирает забулдыг в вытрезвителе, но, переусердствовав по службе, попадает под суд и лишается казенной квартиры. Семья вынуждена переехать в деревню. Младший сын чалится на нарах, старший - ни разу не помощник, безвольная мяфа, жена сочувственно выписана кем-то вроде кашляющего навозного голема. "Города это пиздец, страшнее только деревни", пела когда-то группа "Кровосток" и эту строчку наверняка кто-то уже вынес в заголовок рецензии, лень проверять. Харины, Тяповы и прочая заскорузлая нечисть топчется на несчастных Елтышевых с рычанием и подсвистом, да те и сами не отстают: дерутся, убивают своих и чужих, торгуют спиртягой и всё никак не могут залить опалубку подпола, потому что во мраке его очертаний не видно, и кажется, что вокруг только этот сырой подпол и есть, и ты сидишь в нем на груде волосатой картошки, и всё вокруг гниёт, и ты в аду. Стивен Кинг, чью книгу о писательском мастерстве я читал параллельно с книгой Сенчина, только что показал мне в окно оттопыренный большой палец, а потом провёл им по горлу и разрыдался, причем так горько, что захотелось его пожалеть.

начало Как ни странно, но большая свобода проявляется в диалогах персонажей. Ключевых фигур в тексте несколько: озерный учитель астрального карате, пьющий и сыпящий цитатами крипто-поп и еще несколько фигур, объясняющих главному герою азы загробного бытия, иерархию невидимых каст и правила рукопашного боя с невидимыми противниками. Голоса этих учительствующих креатур сперва удивляют (так гладко они выписаны), потом смешат (изъясняются они как мухоморные бандиты из "Чапаева" только с поправкой на чудовищно ускорившееся время), а ближе к финалу - сливаются в неразличимый хор. Главный герой, потерявший родительский прах (посеявший, а не рассеявший, как он верно подмечает сам), инстинктивно идёт на дно, так как озеро с его иловыми сероводородными отложениями - это тоже метафора, и чтобы достичь его придонных слоёв, нужно стать жидкостью самому, переполнившись алкоголем, слезами или алкоголем и слезами сразу. Примиряет с умничающим знайкой и линия, связанная с отцовским дисконнектом: папа-фотограф, в отличие от матери, выписан неприязненно отчетливо: скрывшийся за тёмными шторами фотолаборатории, сознательно отгородившийся от того, что, очевидно, заставляло его страдать, включая вступившего в пубертатное козлячество сына. Контакт с отцом в книге, пусть и запоздалый, и не до конца удавшийся, налаживает еще один персонаж - библиотекарша, инициирующая то самое "прикосновение", которое если и не ведёт к пониманию, то, хотя бы, указывает направление. Симптоматика "Средней продолжительность жизни" в целом кажется мне положительной: это уже литература, а не растянутая на четыре сотни страниц колонка главного редактора. И требовать от МС того, чем щедр, например, тот же Роман Михайлов, мы не можем и не должны: длина волны у всех разная, кто-то мыслит непрерывно, а кто-то сегментарно, кто-то любит крипто-попа, а кто-то попову дочку. Насколько мне известно, МС сейчас пишет новый роман и, учитывая общий вектор, смею надеяться, что духоты в нём будет поменьше, а предметы и явления воссияют собственной уникальной красотой, перестав теряться в бесчисленных отражениях.

Максим Семеляк, "Средняя продолжительность жизни"(М.: Альпина нон-фикшн, 2025 г.) Музыкальный журналист и, отчасти, автор невыносимого нового описательного стандарта, которым "Афиша" в нулевые-десятые ебашила в неокрепшие умы, написал свой первый роман. Предыдущая книга, посвященная жизни и поэтике Егора Летова, а если быть более точным - лирическому восприятию автора этой жизни и поэтики, выбесила меня несказанно, так как, во-первых, строго наследовала тем самым афишевским колонкам с их выдроченной афористичностью, а во-вторых - строилась по центонному принципу, когда о Летове рассказывалось цитатами из песен самого Летова. Этот рекурсивный морок отчасти присутствует и в "Средней продолжительности жизни", но тут автор попытался взять его под уздцы. Получилось это или нет, мы и постараемся понять. Главный герой книги приезжает в подмосковный пансионат, чтобы развеять над озером прах матери. Почему именно там? Частично из-за устного завещания, частично оттого, что этот пансионат - своеобразное детское убежище, место, куда главный герой приезжал с родителями в середине 1980-х и где ему было хорошо. Нисхождение по ступеням, ведущим в детство, проходит плавно и это реверсивное движение - главная ошибка всех, кто уже вырос и кому есть куда оглядываться: уж слишком удобны эти ступени и слишком приятно по ним нисходить. Из каждого уголка тут торчит примета времени, кажущаяся тебе индивидуальной, но в итоге оказывающая чем-то вроде фантика из жвачки "Турбо" для детей поздних 80-х и хрестоматийного "пломбира за 20 копеек" для людей постарше. Прикол в том, что никакой индивидуальности в этих воспоминаниях нет, они вроде огромного чайного гриба - одного на всех, неделимого. Главный герой немного потерян. Потеряться окончательно ему не даёт его образованность, которую не счистить ни алкоголем, ни едкими порошками. Можно было бы назвать прозу МС интеллигентской, но это тоже не так. Это тот же самый, чуть переформатированный "афишевский стандарт", где ни одна вещь не существует сама по себе, будто потеряв на это право. Ни герой книги, ни природа, ни любой встречающийся объект не существуют отдельно, они всегда с чем-то сравниваются. Любое действие и любое описание в "СПЖ" зациклено на сравнении, это всегда что-то, похожее на что-то: церковная икона - на обложку диска Love's Secret Domain, погребальная урна - на красное ведро, звон водочных бутылок - на звон колокольчика прокаженного. Предметы будто бы перестали существовать в своей чистоте и возникли лишь от того, что имеют поблизости свою копию. Автор и сам знает об этой особенности, более того - критикует себя устами одного из персонажей - Аниты, не очень приятной, но эротически заряженной наследницы пансионных богатств. "Почему ты всё время вспоминаешь и сравниваешь?", - кричит она ему, но ответа не получает. И вот за эту своеобразную честность Семеляку начинаешь прощать то, что до этого раздражало. Да, это не гомогенный текст, тянущийся как зубная паста из тюбика. Он похож не на кастрюлю борща, где все ингредиенты переплавлены между собой, а, скорее, на блюдо с сухофруктами, каждый из которых отделён и отделен (вот и я вступил в грех сравнения и кольцевых метафор). Семеляк мыслит и существует не абзацами, а строчками, каждая из которых интересно собрана, но вопиюще отдельна. Склеить их невозможно, уж слишком разнится узор этих снежинок. продолжение

Владимир Набоков, "Николай Гоголь"(М.: Corpus, 2025 г. Перевод с английского Е. Голышевой) Компактный литкурс, в равной степени касающийся и Гоголя, и самого Набокова, рассчитан в первую очередь на иностранцев, которым вязкая магия гоголевских текстов доставалась прежде в отвратительных переводах, и видели обделенные читатели там вовсе не то, что вкладывал автор: шаржи пополам с социальной сатирой, а не экзистенциальные бездны, к которым до Гоголя никто и близко не подходил. Гоголь у Набокова в целом своеобразный: с одной стороны это Gogol the Ghoul - "Гоголь-упырь", с другой - ВВ сразу же отсекает всю малоросскую чертовщину, все "украинские сказки", отнимая "Вечера", "Миргород" и пр. у читателя безжалостно и сосредотачиваясь на "Ревизоре", "Мертвых душах" и "Шинели". Ведь именно на этом примере можно вновь показать истинное значение слово poshlust, привычно покурощать немцев и явить действительных российских чертей вроде пухлотелого Чичикова, пинающего самого себя под зад в гостиничном номере. Гоголь, по мнению ВН, случайный обладатель дара, не сумевший его удержать, т.к. гений - бессознателен, а НГ попытался взять дар под контроль, превратившись, если все низвести к персонам ХХ века, из Даниила Андреева в Нину Андрееву, из мистика - в морализатора. А какой Гоголь сегодня ты?

Павел Пепперштейн, "Бархатная кибитка"(М.: Альпина нон-фикшн, 2023 г.) Кредит доверия Пепперштейну после первого тома МЛК и "Диеты старика" был огромен. Огромен настолько, что для всех последующих книг и самого ПП, и его прекрасных родителей, в моём стеллаже была выделена отдельная полка. Какое неприятное словосочетание "кредит доверия" ("аванс любви"). Но с каждой последующей книгой ПП остывал, словно снятый с плиты чайник. Не знаю, часть ли это авторской стратегии или заевший механизм, застывший в бесконечной эйфорической паузе, но книги Пепперштейна становились всё многословнее, неповоротливее, тяжелее. Счастливое "двойное детство", описания которого так чаровали вначале, превратилось в бесконечную музейную анфиладу, в каждом зале которой вертелся на одной ножке мальчик, решивший не взрослеть, очаровательный паж, главная задача которого - понравиться всем: и тем, и этим, и друзьям, и случайным посетителям, и строгим божествам судьбы и богам комфорта и домашнего уюта (того, где под желтой настольной лампой застыла раскрытая книга и ветер шевелит набухшую от приятной вечерней прохлады занавесь). Погружение в этот мир снова и снова в какой-то момент перестало приносить удовольствие, превратившись из наслаждения в пытку. "Кибитка", истомившая меня чудовищно, вновь катится по знакомым пейзажам. Там, где она заезжает в область воспоминаний, всё узнаваемо: вот перед нами гигантский, источающий непонятный химический запах писатель Борис Заходер, вот - дорожки между сонных переделкинских дач, вот спиритический сеанс и прыгающее по столу блюдце. Но там, где заканчиваются мемории и начинаются грёзы наяву, колёса кибитки начинают буксовать, а потом и вовсе останавливаются. Пеппер стал как-то невыносимо сладострастен, и это уже не мальчик засматривается на очаровательных крымских наяд, а старик едва сдерживает свои трясущиеся руки, чтобы не начать хватать прозрачных девиц за острые коленки. Старик при этом не только путешествует, но и делится мыслями: коррупция - это хорошо, так как придает холодному бездушному миру человеческие черты, сладкое - полезно, Россия - это арка с Колобками, смерть невозможна. Помню, как в околоковидные времена я пришел на чтения ПП в МАММ на Остоженке. Автор, готовясь прочесть несколько новых рассказов, достал огромный бухгалтерский гроссбух, тяжеленную книжищу, пояснив, что пишет только от руки. Том был исписан мелким аккуратным почерком на две трети и смотря на него я еще раз почувствовал, как автор любит сам процесс сочинения, записывания, фиксации. И это прекрасно. МЛК до сих пор остаётся одной из любимейших книг не только последний десятилетий, а вообще. Как же получилось, что от яростных бесчинств Дунаева, не признающего ни границ, ни званий, мы пришли к сонному бормотанию Бобо, но не того, из первого тома, а из Брукса - богемного буржуа, готового отдать за свой комфорт многое, почти всё?

Дмитрий Галковский, "Письма сестры"(М.: Изд-во книжного магазина "Циолковский", Изд-во Дмитрия Галковского, 2019 г.) Дистиллированные, очищенные от любых примесей "Письма Мартину Алексеевичу", только не выдуманные Сорокиным, а случившиеся совсем недавно - в одном большом городе, в одной из многих семей. Настороженность к Галковскому когда-то давно вызвала короткая фраза из "Бесконечного тупика": "Умирал отец долго, но интересно". Я об эти слова запнулся и никак не мог встроить их - ни в свою картину нормального мира, ни куда либо ещё. Почему писатель и философ так сказал? Отчасти ответ дают "Письма сестры", проливая свет на то, в каких диких условиях талант писателя и философа взрастал, крепчал и колосился. "Письма" - это небольшой том проклятий, кликушеств, страшных оскорблений и запредельного мрака, направленный от сестры Галковского ему самому, его жене и его детям. Если вы когда-нибудь общались с шизофрениками в пиковых моментах, то наверняка помните, какие фонтаны скверны они способны извергать, причем скверны не абстрактной, а нацеленной с бесовской меткостью, бьющей точно в цель. 150 страниц книги занимают проклятия сестры, к финалу переходящие в капслок, отчего всё ждёшь, что на следующей странице появятся заветные "тага модо вата модо". Но вместо этого читателю приготовлено послесловие самого Галковского и это момент, скажем так, отрезвляющий. Послесловие очерчивает шизофазический бред словно рамкой и ты внезапно понимаешь, что ДЕГ и его сестра абсолютно тождественны друг другу, просто ДЕГ успешно социализировался, сумев навязать миру свой нездоровый логос, а его родственница сделать этого не смогла. Зачем нужно было издавать "письма", место которым, скорее, в специализированных журналах по психиатрии, отчасти понятно - ДЕГ пытался распутать клубок семейных проклятий, вывести родовой ужас во внешний контур, таким образом его нейтрализовав. Но без понимания нет прощения, а без прощения обид - исцеления. Для этого нужна хотя бы малая толика эмпатии, а ей ДЕГ не обладает по дефолту, с одинаковым интересом наблюдая и за смертью отца, и за нарастающим безумием сестры. Дверь этого адского чулана хочется захлопнуть побыстрее.