В поисках утраченной сексуальности

Коллеги, представляем новое видео из серии интервью с членами МОП. На этот раз — беседа с Павлом Валерьевичем Качаловым, психиатром-психоаналитиком, врачом высшей категории, кандидатом медицинских наук, старшим научным сотрудником ФГБУ НМИЦ психиатрии и наркологии им. В.П. Сербского, выпускником Парижского Института психоанализа, членом SPP и IPA, одним из основателей Московского Общества Психоаналитиков, экс-Президентом и Председателем его образовательной комиссии. Интервью было записано в кабинете Павла Валерьевича — пространстве, где встречаются клиника, культура и психоаналитическое мышление. Разговор охватывает важнейшие этапы профессионального и личного пути: детство во Львове, где влияние польской и западной культуры формировало интеллектуальный интерес, раннюю встречу с Фройдом, историю о публикации работ Сальвадора Дали в университетской стенгазете, которая едва не стоила отчисления, обучение и клинический опыт во Франции, размышления о переводе как форме точной мысли, и, конечно, — о создании МОП как места культуры аналитического мышления и профессиональной преемственности. Интервью провели: Лала Мамедовна Аскерова-Чалиева — клинический психолог, кандидат МОП Лариса Владимировна Захарова — психолог, культуролог, кандидат SPP Съёмка и монтаж — Евгений Залесов. #МОП#Психоанализ#Интервью#ПавелКачалов#КультураПсихоанализа#SPP#IPA#ИсторияПсихоанализа#ФранцузскаяШкола#КлиническоеМышление#Психиатрия#Львов#Дали#Фройд#ПсихоаналитическоеОбразование

Завтра в Переделкине я веду встречу Книжного клуба. Говорим о великом Бодлере, о стихах, которые ранят и тревожат. «Падаль» — одно из самых дерзких стихотворений XIX века. И одно из самых точных. Поэзия, в которой смерть и сексуальность не противоположности, а два языка одного и того же. О взгляде, который не отворачивается. Фройд не раз отмечал: поэты предвосхитили многие открытия психоанализа. Их слово, чутьё, образ, интуиция указывали путь туда, куда аналитик движется с трудом и настойчивостью. Регистрация — по ссылке

Иногда достаточно одной фразы, чтобы напомнить, зачем мы идём в анализ — и зачем его ведём. «Вы не можете изменить прошлое, но можно изменить, как живёт это прошлое в вашей душе». — П.В. Качалов

Дорогие коллеги! Продолжаем серию интервью с членами Московского Общества Психоаналитиков. Второй выпуск посвящён беседе с Викторией Анатольевной Потаповой — психиатром, психоаналитиком, кандидатом медицинских наук, президентом МОП, старшим научным сотрудником Института имени Сербского, выпускницей Сорбонны и Парижского института психоанализа, членом Парижского психоаналитического общества (SPP) и Международной психоаналитической ассоциации (IPA). Интервью подготовили и провели: Е.Г. Мишечкина — клинический психолог, кандидат SPP О.С. Бушуева — клинический психолог Н.А. Яковлев — клинический психолог, кандидат МОП Это открытый разговор о личном и профессиональном пути. О семье, где психиатрия была частью культуры и быта. Об отце — враче, учителе, фигуре, чей масштаб задал вектор будущего. О детских дежурствах в больнице и первой встрече с Фройдом — через «Тотем и табу», прочитанное в девять лет. О Париже, где аналитический взгляд формировался в диалоге с Андре Грином, о французской школе, которая выходит за пределы теории, о памяти, выборе и внутренней работе, которая делает аналитика — аналитиком. Смотрите интервью — и оставайтесь с нами. Впереди новые имена, истории и голоса современного психоанализа. #МОП#Психоанализ#Интервью#ВикторияПотапова#ПутьВПсихоанализ#SPP#IPA#АндреГрин#ФранцузскаяШкола#КлиническийПсихолог#ИсторияПсихоанализа#ТотемИТабу#Фройд#ПсихоанализСегодня

Французская школа, фигура отца, память и путь аналитика. Виктория Анатольевна Потапова — психиатр, психоаналитик, президент МОП, выпускница Парижского института психоанализа, член SPP и IPA. В этом интервью — голос мастера, чья личная и профессиональная история стала частью истории психоанализа в России. Я и мои коллеги имели честь побеседовать с ней.

✨С 8 Марта!✨ Этот день – не просто дата в календаре, а повод задуматься о женственности во всех её формах: о силе и уязвимости, о наслаждении и тревоге, о свободе и ограничениях, о теле и желании. Желаю смелости слышать свои влечения, удовольствия в трансформациях и радости в отношениях – с собой, с Другим, с бессознательным. Пусть энергия жизни пробуждается, слово – открывает новые горизонты, а женственность – проявляется в самых неожиданных и прекрасных формах. С праздником! 🌸

Продолжение. Начало тут. Плохо упорядоченное милосердие Ницше является одним из главных критиков жалости. Но он критикует её не в межличностном и субъективном измерении. Он критикует её радикально — как ценность, ослабляющую жизненные силы общества. Такая критика, очевидно, является ошибочной именно своей радикальностью. Ценность невозможно «устранить», человеческое измерение нельзя полностью отрицать. Его нужно лишь вернуть на правильное место. Жалость, иначе говоря — солидарность с определённой формой сострадания, является важной чертой для социальной сплочённости. Это измерение philia, того, что в наших республиканских ценностях называется братством. Исчезновение любой эмпатии между гражданами нанесло бы серьёзный удар по нашей межсубъективной способности жить вместе. Странным образом Ницше не критикует напрямую жалость, которую можно испытывать к самому себе Он скорее будет склонен осуждать жалость к другим и отстаивать «мужественные» ценности созидания новых ценностей. Мы встречаем эту фигуру в дилемме милосердия. Люк Ферри в книге «Человек-Бог» критикует определённую левую идеологию, которая возвысилась, провозглашая помощь другим. Некоторые «великие души», порой действительно помогая людям, использовали несчастье для того, чтобы самим социально возвыситься. Никто не совершенен. Не следует выплёскивать ребёнка вместе с водой. Недавние разоблачения сексуально-хищнического поведения аббата Пьера неизбежно вызывают в нас конфликт. Его работа с бедными бесспорно ценна и пережила его. Но он использовал свою известность для домогательств к сотрудницам. Он, по всей видимости, не отрицал этого, признавая, что травмы детства привели его к подобному сексуальному поведению. На более глубоком уровне можно упрекнуть христианскую благотворительность, возведённую в высшую ценность, в том, что ей всегда нужны несчастные, чтобы проявить себя. Отсутствие бедных означало бы отсутствие милосердия, а также необходимость проститься с определённым моральным превосходством. Истинное решение, очевидно, заключается в другой организации общества. Настоящее милосердие — это не только ежедневно давать еду тому, кто голоден, но и научить его самому добывать хлеб насущный. Добрые чувства самим по себе должны быть под подозрением. Означает ли это, что нам следует быть осторожными абсолютно со всем? Или, как предлагает Цвейг, стоит переименовать наши добрые чувства, либо сузить сферу их действия?

Продолжение. Начало тут. Всякое действие проистекает из суждения, но не всякое суждение исходит исключительно из действительно рационального рассуждения. Суждение, или, скорее, суждения, подобно желаниям, имеют разные источники. Разум и потребность — это объективные источники. Однако самый мощный источник — это желание, само вовлечённое в игру означающих, которое одновременно является и одним из распределителей этих фигур суждения, формирующих все эти ментальные трибуналы. Объективировать эти ментальные процессы — здесь через жалость, у Кафки через паранойю, там — в удовольствии, ищущем лишь само себя — позволяет нам, осознавая их, действительно положить им конец и продвинуться в мудрости. Мы можем разложить эти суждения на составляющие: да, была насилие, и мы можем его признать. Но почему оно должно приводить к компенсации, которая лишь повторяет само насилие? Внутренний трибунал жалости, в своей многозначности, содержит в себе не освобождение, а повторение насилия. Это несбалансированная юридическая инстанция, где «виновный» отсутствует, потому что на самом деле он же и является председателем трибунала. Он не подвергается наказанию, потому что, в конечном счёте, мы всегда ищем ту самую признательность, которая делает нас самими собой в глазах других. В этом трибунале слышен только голос жертвы. Какая странность! Суд мёртвых в Древнем Египте судил душу в её двух аспектах — справедливом и несправедливом. Душа была одновременно и виновной, и праведной, в зависимости от своих поступков. А в трибунале жалости мы остаёмся лишь жертвой и получаем право на ложную компенсацию. Единственная подлинная справедливость — это осуждение виновного. Именно в этом заключается реальное, активное признание жертвы. Здесь важна не компенсация за зло, а его наказание. И зло — не в компетенции Бога, а в руках человека. Нет смысла ждать ни божественного суда, ни теодицеи. Мы должны принять реальность жизни, поставить её на своё место и быть сильными в реальном, несмотря на наши страдания. Финал статьи в следующем посте.

Продолжение. Начало тут. Главный источник нарушения закона, который мы устанавливаем для себя? Жалеть самого себя — это лучший способ, а точнее самый некрасивый способ, найти себе оправдания, те самые оправдания, которые заставляют нас уклоняться от законов, установленных нами же. Жалость — это оправдание: «Я имею право, потому что я пережил больше несчастий, чем другие, слишком много несчастий». Мы разыгрываем, мы фантазируем некий невидимый трибунал, перед которым, как жертвы, приходим требовать возмещения за свои страдания. Безликий трибунал оправдывает нас и даёт нам символическое право компенсировать свои страдания, выбирая удовольствие в качестве возмещения за причинённое зло. И этот космический приговор по своей силе превосходит моральный закон и волю. Там, где мы должны были просто, сдержанно и без аффекта следовать закону, отказываясь от своих мелких склонностей, нас вдруг захлёстывает признание нашей боли, которое даёт право на нездоровое удовольствие. Это не единственная форма воображаемого трибунала, который может создать наша психика. Отличный пример даёт нам Процесс Кафки — этот бредовый рассказ параноика, в котором трибунал, наоборот, существует не для того, чтобы оправдать нас, а чтобы нас осудить. Мы можем колебаться в отношении реального статуса этого воображаемого трибунала. Является ли он реальной, пусть и символической, связью с вселенной и судьбой? Или же это одна из тех чисто воображаемых психических инстанций, которые занимают столь важное место в наших отношениях с самими собой? Один из тех означающих (к которым мы ещё вернёмся в следующей статье), который занимает так много места в нашем внутреннем дискурсе? С точки зрения психологии, первая интерпретация — это лишь уловка разума, скрывающая истинное происхождение травмы. Пантеон греческой мифологии — не что иное, как семья, гипостазированная, то есть символически превращённая в божества. Эти трибуналы, эти воображаемые суды, которые населяют нашу психику, являются, в сущности, разными формами того, что Фройд называл Сверх-Я — центра правил и законов, унаследованных нами от предыдущих поколений. Влияние родителей и сообщества настолько велико, особенно в детстве, что их заповеди и суждения о нас запечатлеваются в самой глубине нашего воображения и во многом определяют наши поведенческие реакции. Продолжение.

Продолжение. Начало тут. Создание эмоционального самосознания Как можно перейти от рефлексии сознания самосознания к идее эмоции или игры эмоций, к эмоциональной организации, которую сознание выстраивает по отношению к самому себе? Сознание тогда рассматривало бы собственную жизнь, нашу жизнь, как объект анализа. Эмоции, которые мы развиваем по отношению к самим себе, формируются из воспоминаний о событиях, из наших пережитых эмоций, из наших моральных рационализаций. Сформированные, слишком сформированные — не в этом ли проблема? Разве мы не погружаемся в повествование о самих себе, в котором отводим себе выигрышную роль? Которое позволяет нам не ненавидеть себя, скрывать или игнорировать свои слабости, преувеличивать все наши нелепые победы? Более того, мы затем проецируем эту матрицу на внешний мир, чтобы судить о нём. Однако не следует преувеличивать. Эта мета-конструкция остается пористой, гибкой, открытой для изменений. Наше самосознание и восприятие мира могут измениться. Но пока именно так симптомы управляют нашей жизнью вместо разума. Именно поэтому мы постоянно повторяем одно и то же поведение и оказываемся в одних и тех же ситуациях. Такой способ самоопределения склонен к самоусилению. Он согревает нас, так или иначе поддерживая нас в некой форме виктимизации и превосходства, которые мы из него извлекаем. Ответственность, свобода, трансформация разрушаются под тяжестью нашей сознательной автобиографии. Именно этот мета-дискурс следует изменить, чтобы изменить себя. Нужно найти способ дистанцироваться от этого дискурса, переписать его или создать новый, который вернёт нам свободу. Находясь в позиции жертвы, мы всегда возвращаемся к тому, что что-то претерпели. Мы были пассивны, наше развитие было заблокировано и остается таким. И мы застреваем на этой стадии. Мы определяем себя своими неудачами и забываем определять себя новыми проектами. Остерегаемся ли нашей жалости к самим себе, так же как мы должны остерегаться нашей жалости к другим. В следующем посте про внутренний трибунал на котором мы судим себя.

Продолжение. Начало тут. Эмпатия к самим себе Не является ли это последней ловушкой эмпатии — испытывать её по отношению к самим себе? Если мы способны на такую сильную эмпатию, что понимаем боль других, даже тех, кто нас об этом не просил, не означает ли это, что эмпатия занимает настолько много места в наших отношениях с самими собой, что мы проецируем её на других? Такого рода наблюдение за собой сделать довольно сложно. Чтобы осуществить его, мы должны были бы выйти за пределы самих себя или сравнить себя, внутренний мир с внутренним миром, с другими субъективностями. Мы можем заметить определённые признаки в поведении людей, которые лишены эмпатии к другим. Чаще всего у них нет эмпатии и к самим себе. Строгие с другими — строгие и с собой. Что же делать с жалостью, которую мы испытываем к самим себе? В английском есть слово для этого — self-pity, более мощное, чем «жалость (l’apitoiement), направленная к себе». Мы уже видели, что жалость — это не то же самое, что эмпатия. Эмпатия — это общая способность, а сострадание — лишь один из её вариантов, тот, который подразумевает разделение страдания. Тем не менее, автоэмпатия (эмпатия к самому себе) является частью эмоционального самосознания. Это поле ещё предстоит уточнить, однако сейчас это не наша главная задача. Опасная жалость к самому себе В структуре сознания существует петля. Сознание пусто и способно к желанию. Но объект желания (то, что желаемо), так же, как и объект сознания (то самое сознание чего-то), являются лишь посредниками. То, чего на самом деле желают сознание и желание, — это осознать самих себя как имеющих объект. Когда мы ничего не желаем, желание испытывает скуку. Наша главная проблема тогда заключается в том, чтобы понять, чего же мы могли бы захотеть. Когда сознание пусто — это состояние полной бездеятельности. Хуже, чем скука, которая всего лишь пауза между двумя желаниями, — тревога, головокружение перед пустотой собственного бытия. За исключением буддийских монахов, никто не стремится к полной пустоте и прекращению всех желаний. Напротив, мы хотим объект, потому что именно в объекте самосознание, сознание о самом сознании, наконец-то становится активным и удовлетворённым. В продолжение читайте про создание эмоционального самосознания.