Тринадцать способов увидеть черного дрозда

Если вы задаетесь вопросами "Что почитать?" и "Что послушать?", то вот оно. У моего друга Степана Гаврилова вышла новая книга, и он подобрал к ней саундтрек.

Наверное, Душан Глигоров - самый переоцененный, если по судить по рейтингам "Кинопоиска", режиссер. На всем, что он делает, лежит печать бесхитростности и усредненности. Так снимали бы кинокритики, выросшие на сериалах про ментов, если бы умели. При этом, конечно, технически "Аутсорс" и "Трасса" на две головы выше, чем кинопродукты НТВ про криминальную Россию. Что "Трасса", что "Аутсорс" - все это прямолинейные метафоры. Мол, в стране процветает организованный произвол, до которого есть дело только тем, кто сам под него попал. А иногда и попавшим дела нет. С метафорой я не то что не согласен, но по части воплощения ей не хватает ни социальной глубины, ни искусной подачи. Одна сцена из "Ребел-Риджа" Джереми Солнье, где шериф маленького города в порыве откровенности делится с залетным чернокожим коррупционными схемами, без которых никакой бюджет не сверстать, смотрится более напряженно. Что до "Аутсорса", отмечу еще работу сценаристки Анны Козловой, сумевшей создать объемных персонажей. Диалоги звучат достоверно, фактура на высоте. Даже Иван Янковский справляется со сложной ролью на три с плюсом.

Акутагава все-таки классный. Прочитал недели две назад "Бататовую кашу", до сих пор под впечатлением. Экспозиция - это переписанная "Шинель" Гоголя, только вместо петербургского чиновника стеснительный самурай, за счет которого все утверждаются. А конфликты разные. Если Башмачкина подталкивает к изменениям нужда, то неудовлетворенность безымянного самурая как будто встроена в его статус изначально - его объедают на празднествах и не дают налакомиться той самой бататовой кашей. Если Гоголь обыгрывает жанр жития, то Акутагава работает с формой притчи. Действие "Бататовой каши" разворачивается за тысячу лет до периода Тайсё, в который и творил японский прозаик. При этом Акутагава не закидывает читателя историзмами и колоритными деталями эпохи, как сделали бы многие авторы, взявшиеся за историческую тематику. Можно многому поучиться.

Наконец-то. Дмитрий Медведев выпустит сборник русских народных сказок в авторской обработке. А я давно говорил, что Дмитрий Анатольевич заслуживает литературной премии за телеграм-творчество последних лет. Пишет он заметно выразительнее тех, кого награждают премией "Слово", например.

Полмесяца писал рассказ. На половину авторского листа в итоге вышел. Пока работал над текстом, складывалось впечатление, что это лучший мой рассказ. По драматургии и по ритму как минимум. Когда закончил, очарование от текста исчезло: мысленно уже переселился в следующий. Может, и не лучший в итоге-то? Или лучшего не бывает?

Из серии мемов "Как себя вижу я и как меня видят другие". Лиза из команды "Directio libera", автор обложки к "Аптечке номер 4", попросила "Deepseek" написать рассказ в моем стиле. Думал, я по-другому пишу, а оно вон как оказалось.

В декабре, слушая новые релизы, зацепился за композицию "Black Swan (But I Know There is More to Life)". Песня откликнулась настроением и посылом. Что-то вроде курса экзистенциального поведения в пору глобальных катастроф. Минималистичный вокал и внешне простая музыка с запоминающимися переходами этому посылу хорошо отвечали. Об исполнителе - Pink Turns Blue - ничего не знал и принялся изучать. Оказывается, это группа, существующая аж с 1985 года. Состав ее много раз обновлялся, а направлял все это дело бессменный фронтмен Мик Джогвер. Он немец и родился, к слову, 24 февраля. Стиль группы определяют как нечто среднее между пост-панком, готик-роком и дарквейвом, а тексты ставят злободневные вопросы. Если вслушаться в композиции Pink Turns Blue и ознакомиться с интервью Джогвера, то можно заметить, что говорит он о трех ключевых вещах: равенстве, свободе и мире. Для меня эти ценности тоже стали главными в последние годы. Есть в этом нечто восхитительное: автор, начинавший записываться еще в ФРГ, по-прежнему создает новую музыку и напоминает себе и другим, что есть нечто большее в жизни, чем сводить концы с концами и держаться за привычный уровень потребления. Сегодня у Pink Turns Blue вышел новый альбом.

О том, что с российской литературой многое не так, можно понять из новостей, которые с ее полей приходят. Самые значимые новости не относятся собственно к литературе. Таких-то сняли с поста, там-то устроили перестановку, того-то орденом наградили, того-то записали в иноагенты. Хотелось бы больше текстов, которые бы врезались в память на месяцы и при этом сопровождались бы чем-то таким, что обычно называют художественными открытиями. Текстов с мощным посылом, исполненных бы на высоком техническом уровне. Сказать, что по этому пункту у нас пустыня, я не могу. Сенчин, Столяров, Савельев, Горбунова, Васякина - да я еще с десяток авторов назову, стоящих внимания. Но, задавая себе вопрос: "А захотел бы я ту или иную книгу из выходящих сегодня перечитать через год, два, пять?", честно отвечаю: "Нет". Кстати, российских фильмов и сериалов 2020-х годов, к которым хотелось бы вернуться спустя время, тоже не вспомню. "Левиафан" и "Дурака" пересмотрю с удовольствием, а очередное кино про маньяка в провинции - нет. В литературе много средних произведений, отмеченных печатью поспешности, дилетантизма, конъюнктуры. Текстов, проникнутых лояльностью дорогим друзьям, дорогому издательству, дорогому политическому движению. Текстов, оторванных от действительности. Сегодня главой русской литературы назначили Мединского. Более удачный выбор и придумать сложно, я не шучу. Человек провалил все, что только можно, начиная с фильма "Зоя" и заканчивая стамбульскими переговорами в 2022. Да черт возьми, он умудрился в Петербурге повесить памятную табличку маршалу Маннергейму, ответственному за блокаду. В некотором роде забавно наблюдать, как один патриотичный литератор за другим, еще вчера клявшие своих противников за безыдейность и бесхарактерность, публично приносит присягу лишенному вкусу чиновнику, не знающему ни принципиальности, ни последовательности. Как будто Салтыков-Щедрин за сюжет отвечает. Вот думаю: а может, российской литературе стоит пройти очищение Мединским и всем, что он символизирует? Казенщиной, кумовством, коррупцией в таких отъявленных формах, о которых мы и не догадывались. Буду честен: тот формат дискуссии в книжном мире и те формы организации литературы, выстроенные до 2022 года, мне не то чтобы импонировали. Не нравилось, что предметный разговор о книгах заменили восторженные либо хейтерские отклики, а книжный блоггинг почти намертво сросся в сознании многих с системой рекламных рекомендаций. Может быть, хотя бы после Мединского, который схлынет вместе со всеми, кто с ним ассоциируется, у нас появится литературное пространство, основанное на эгалитарности и конкурентности?

При всей любви к "1984" мне всегда виделось, что оруэлловский ход, когда друзья и враги буквально за день меняются местами, казался надуманным. Ага, вчера воевали с Евразией, а сегодня на голубом глазу заявляют, что на самом деле воевали всегда с Остазией. Надо же как-то подготовить население, подключить серую мораль, начать обелять Евразию издалека. А прав был все-таки Оруэлл. Наблюдаю за происходящим и диву даюсь. Повестка меняется буквально по щелчку пальцев. Евразия? Уважаемые партнеры. С кем дружим? И с евразийским руководством, и с компаниями оттуда. Мы вообще всегда дружили с Евразией. У нас много общих проектов, все хорошо будет.

Посмотрел «Фуриосу». Американский кинематограф, выдавая много лет желаемое за действительное, много лет учил нас, что следует довериться сильной и независимой женщине. Она, мол, знает, как надо. Она скрепит всех волей, эмпатией и чувством справедливости. Это ложь. Оглянитесь вокруг и посчитайте, сколько таких женщин вы обнаружите. Это вовсе не значит, кстати, что надо искать мужчин, которые скрепят всех волей, эмпатией и чувством справедливости. Что надо дождаться своего Черчилля, Сталина, Рузвельта и председателя Мао, чтобы под их крылом выстроить хотя бы сколько-нибудь приемлемый мир. Даже так скажу: образ женщины, которая решает, зеркально отражает образ мужчины, который решает. Культурная индустрия возвела на пьедестал обоих и выдала гору авансов, за которые некому расплачиваться. Сам путь вождизма тупиковый. Бывает так, что вождь умирает в тюрьме ради общего дела, и из жертвы его не вспыхивает пламя. По меньшей мере, сразу не вспыхивает. Не спасет нас ни богиня, ни царица, ни героиня. Никто не спасет, кроме нас. А потому придется коммуницировать, слушать друг друга, объединяться ради общих низовых инициатив. Находить точки соприкосновения и сглаживать углы, при этом держась убеждений. Или хотя бы представлений, в которые верим.

Заметил, что многие обладатели стихийно правых воззрений увлекаются всякими фаталистическими приблудами: астрологией, эзотерикой, нумерологией, экстрасенсорикой. Такие увлечения прекрасно вписываются в картину мира, где воля человека ничтожна, а порядком вещей заведуют незримые силы, уразуметь которые способны лишь избранные. Избранные – это, само собой, знатоки гороскопов и специалисты по чистке ауры. Те же, кто придерживается правых взглядов сознательно и ставит задачу заразить ими окружающих, астрологию обычно не жалуют. Их удел – псевдонаучные построения, под которые подгоняются исторические параллели, сомнительные сведения из этнографии, превратно истолкованные данные из биологии, социологии, литературоведения. Именно такие специалисты носятся с картами XVII века, возвращают горе Денали историческое название и обосновывают необходимость загнать евреев (поляков, русских, украинцев, палестинцев, нужное подчеркнуть) в концлагеря. В конечном счете правые неизменно приходят к одному: они измеряют черепа и выносят по ним вердикты. В 2024 я время от времени читал критика Антона Осанова. В отличие от многих, он писал скрупулезные и детальные разборы текстов и помещал произведения в контекст, названных на филфаках культурно-историческим. Тексты осмыслялись Осановым с очевидно правых позиций, но это была оптика эрудированного критика, читавшего что-то кроме Эрнста Юнгера и Романа Антоновского. Недавно Осанов решил расширить диапазон и к репутации вдумчивого рецензента добавить немного провозвестнического флера. Игра в предсказателя затянулась настолько, что Осанов уже не только упоительно обрисовывал контуры будущего русской литературы, но и фантазировал о грядущем большом писателе, который оживит наш убогий литпроцесс: молодой мужчина, русский, несистемный патриот. Мне сразу вспомнилась старица Матрона из обзора Badcomedian. Стало ясно, что Осанов, зная фактуру и принципы создания текстов, вместе с тем не разбирается, как функционирует литературное поле. Романтический миф о неслыханном таланте, который ворвется в игру и навяжет ей свои правила, бьётся о действительность. Наблюдать за тем, как канал о литературе превращается в битву экстрасенса со здравым смыслом, мне претило, так что следить за критиком перестал. Вскоре мне написал товарищ Тимофей, которого я в свое время познакомил с каналом Осанова. Тот опубликовал рецензию на мой сборник «Ибупрофен». Тимофей отзыв пересказал. Из пересказа я понял, что это мой нелюбимый тип рецензии, где автор в разоблачительном порыве, преувеличивая недостатки и игнорируя достоинства, допускает в разборе натяжку за натяжкой, чтобы втолковать читателю, почему он должен обходить книгу стороной. Короче, осуждаю. Рецензию я тогда пропустил, а недавно товарищ Тимофей сбросил мне другой пост из канала Осанова. Я перешел, а там… Такое чувство, что человеку понравилось расширять пространство своей экспертизы. Так, один из последних постов к литературе имеет отношение весьма опосредованное: Осанов обсасывает, другого слова не подберешь, высказывание Лимонова о Навальном: «Чужой человек короче, не наш, и затылка нет». Как, мол, старик отделал этого выскочку, просто шик. Что это, как не легитимация самых гнусных в интеллектуальном смысле практик? Очередной молодой правак вообразил себя то ли Чезаре Ломброзо, то ли Хансом Гюнтером и, отрастив себе черепомерку, начал определять по затылкам: наш, не наш. Причем монолитно серьезным тоном, лишенным малейшего зазора, куда бы могла втиснутся самоирония. Хорошо еще, судя по комментариям, некоторых такой подход задевает. Еще не все, значит, пропитались расово верным духом.

Теодор Адорно дает неоценимые советы по письму и редактуре: «Не бывает правки настолько мелкой или незначительной, чтобы от нее стоило бы отказаться. Из сотни поправок каждая в отдельности может показаться смехотворной и педантической; однако вместе взятые они могут вывести текст на новый уровень. Вычеркивая лишнее, не следует мелочиться. Длина не имеет значения, а страх, что текст какой-то куцый — ребячий. Ошибочно полагать, будто что-то имеет право на существование только потому, что оно уже есть, уже записано. Если кажется, что в нескольких фразах варьируется одна и та же мысль, то зачастую они обозначают всего лишь различные попытки ухватить то, чем автор сам еще не овладел. В таком случае нужно выбрать наиболее удачную формулировку и продолжить работу. К технике писательского ремесла относится умение отказываться даже от плодотворной мысли, если того требует конструкция в целом. Ее полноте и силе идут на пользу как раз подавленные мысли. Так же и за столом не стоит доедать последний кусок и допивать последние капли, иначе рискуешь быть заподозренным в бедности. Тот, кто стремится избежать клише, если не хочет впасть в вульгарное кокетство, не должен в желании своем ограничиваться лишь выбором слов. Великая французская проза XIX столетия была к этому особенно восприимчива. Отдельно взятое слово в редких случаях оказывается само по себе банально: так и в музыке отдельный звук устойчив к износу. Самые отвратительные клише — это, скорее, словосочетания такого рода, который бичевал Карл Краус: “целиком и полностью”, “хорошо это или плохо”, “расширенный и углубленный”. Ибо в них слабо плещется ленивое течение застоявшегося языка вместо того, чтобы писатель посредством точности выражения оказывал сопротивление, так сказать, вздыбливал воды языка. Это применимо не только к словосочетаниям, но и — по нарастающей — даже к конструкции целых форм. Если, к примеру, диалектик собрался помечать поворот движущей себя мысли, начиная после каждой цезуры со слова “однако”, то литературная схема обнажит ложность несхематичной интенции его мысли. Густой лес — отнюдь не священная роща. Долг пишущего — избавляться от трудностей, которые возникают всего лишь из удобства самовыражения. Отличить волю к тому, чтобы писать плотно и соразмерно глубине предмета, от соблазна своеобразия или претенциозного халтурничанья не так уж и просто: настороженная настойчивость всегда на благо. Как раз тот, кто не намерен уступать глупости здравого смысла, должен остерегаться стилистического приукрашивания мыслей, которые сами могут быть отнесены к банальным»