вася чернышёв

Это пришло мне в голову в Новом театре, когда двери открылись, впустив холодный свет: не забывай, еще февраль. Белый пес Чарек. Почему не Шарик? Торчащие уши. Красивый. Я испытываю мимолетную влюбленность. Такую же я могу испытать к хорошо сшитому пальто, опрятному мужчине или бутыли из голубого стекла. Когда я рассматриваю свое прошлое, словно такую бутыль, я не действую, в противоположность самому действию, которое я наблюдаю. Я стою над Яузой, Алиса меняет кассету в камере, и я вижу ее тень, удлиненную заходящим солнцем. У меня в руках баскетбольный мяч. Я хочу, чтобы он ударился о чугунную ограду и вернулся ко мне, но промахиваюсь. Мяч падает в реку. Яуза впадает в Москву, солнце садится, и Алиса с ее камерой навсегда остается длинной тенью на пыльном зеркале воды.

холодный город плитой могильной на босу ногу ботинки ночи триста человек у посольства россии триста человек это мало очень сколько не молчи далеко граница радиолокаторов глухая жесть выпей молока пусть тебе приснится город как ты рисовал в шесть умерла надежда за милое дело. в грозу рухнуло последнее дерево. убит где-то подло и далеко на севере. докладываю: тело обнаружено. душа улетела.

да, прибежал в больницу за пять минут до закрытия, а Костю оказывается выписали

сегодня я перебегал дорогу и видел, как из машины мимо что-то выпало, блеснуло, сверкнуло и упало в лужу. я подобрал его - это был хороший знак. в магазине я купил две золотые десятки - завтра у близнецов юбилей. я тащил домой тяжелый баллон с гелием, но мне было так радостно, потому что я узнал, что скоро взлечу и улечу отсюда. я решил проведать Костю в больнице, потому что это ужасно - лежать в больнице в свой день рождения. таксист начал задвигать мне, что Путин - самый сильный политик. и тут голос моей внутренней силы проснулся впервые за много лет и сказал: пошли его нахуй, воткни уши и включи самый разъебный трек в своих белых эирподсах.

найденная в песочнице глина всегда оказывалась кошачьим дерьмом

Руки отвыкли слушаться глаз и сердца, может без запятых, поток сознания, горный поток, горный городок. Закат, солнце опустилось на уровень глаз. Набросок номер один, начало отсчета. Человек, одновременно похожий и на гнома, и на русалку. Красное обгорелое тело колыхается от вагонной езды. Пить, чтобы жить, читать, чтобы писать. Каролина. Когда она прощалась со мной третьего числа, когда она обнимала меня дольше, чем это допускается нашей связью, я прижимал к себе ее тонкий, беличий скелет. Злой колдун изнутри — холодный каменный ящер. Когда он говорит, она молчит рядом. У них рыжая белочка-дочка, играет на скрипке, учит французский язык, не ест мяса. Каролина. Он не умеет любить, он говорит об уважении и любви, но никого не любит и не уважает. Есть только он, и все слушают, что он говорит. Я еду в Варшаву, машинист извиняется за опоздание по громкой связи. Завтра мы снова встретимся. Я не люблю этого человека и опьяневших детей, которые танцуют вокруг него. Бедные детки войны, слишком честные, чтобы жить с фашистами, слишком одинокие, чтобы жить самим. Каролина. Солнце замирает в твоих грустных глазах, ты говоришь с акцентом, твой смех — белый. Я видел, как шмель с подпаленными крыльями не мог взлететь и кружился в пыли. Я подобрал его и бросил в траву. Ты сумел бы его починить? Твое дело — геометрия слов. Нанюхавшись плохого кокаина ты отливаешь злые зеркала, ты — снежный король, острые углы и холодные камни — твои мысли, ты говоришь о любви, но ничего не понимаешь в любви. Я не верю ни единому твоему слову, ты и сам не помнишь своих же слов. И вот я спрашиваю тебя, мастер: можешь ли ты починить насекомое, у которого сгорели крылья? Каролина. Солнце опустилось ниже уровня глаз. Мне сделалось грустно: вот, меня увозят обратно в картонный город, а я пахну горами, и я бы хотел остаться там дольше.

я в потолок уперся лбом и замечтал о голубом: о море и о небесах, о бра твоем и о трусах

Я никогда не тащился от джой дивижн. Но в квартире у меня были только три нормальные пластинки: что-то Битлов, Боуи и собственно Unknown Pleasures, а все остальное – какая-то ебучая опера. Я бы хотел купить себе пластинку пионера аргентинской электроники Карлоса Кутайи, которую патлатый Егор по вторникам ставил в кафе «Лес», но у меня никогда не было денег. И вот я помню, кто-то приходит ко мне в гости, а может никто и не приходит, и это меня просто так прёт: я распахиваю окно, включаю Джой Дивижн на полную и закуриваю, а снег летит в кухню, и я танцую…

садится солнце. улицы пусты, как здесь всегда бывает в воскресенье, и пьяница, опершись о костыль, нужду справляет у дверей кофейни. я кем-то был, но я уже забыл, уехал, переехал, попрощался. так Даль определяет слово быль: нельзя и невозможно возвращаться. так бахают настенные часы, так макароны времени на вилку, у бабушки уже растут усы, и мелочь глухо падает в копилку. а значит – к черту! нечего жалеть! давай, Собянин, демонтируй арку, куда трамвай едва ли мог пролезть, чтобы приехать к бауманскому парку. и чистый пруд, и киевский вокзал, и крыша, где мы целовались с мирой, и все что я когда-то не сказал, и все что будет продано с квартирой не загрузилось в новую игру: прости, чувак, я перепутал кнопку. я стану старым. а потом умру и выйду на футбольную коробку.

"Бедные-несчастные" это Пиноккио+Лолита