вася чернышёв

вот я открываю свой черный айфон: ты дева-мария, а я скорпион, огонь и песок, парагвай-уругвай, обгрызены ногти, гудбай и бывай. наушник и сера, салфетка и грязь – мы бегали пьяные, громко смеясь и были близки, как близняшки Кокто. взорвалась петарда, не выжил никто. мигают мигалки, спешит амбуланс землян зафиксировать новый баланс. висит серпантин, как цветные кишки, ребята бросают в собаку снежки.

мы сможем поджарить яйца на кухне с видом на море, выпить по крепкому кофе, надеть приятную обувь и вместе выйти из дома. погода будет хорошей. самолеты летят ровно, автомобили блестят внизу. у меня есть немного денег и небольшой рюкзак. мне совсем ничего не нужно, у меня всего уже мало. только бритву оставил дома. наконец-то я стал свободным.

томик томаса манна, трусы, документы, таблетки, табак… впопыхах, проклиная часы, я пихаю рубашки в рюкзак. неудачу, как шляпу с пером, отыскал, собирая свой шмот, в шутку взял, покидая свой дом, так и двинул в ней в аэропорт. список лиц, что взаймы дать могли б, (речь не то что о евро, хоть грош!) тает запахом краковских лип, когда те отцветают, ну что ж… я стою под билбордом, на нем крупным шрифтом лоснящийся Жорж предлагает купить некий дом, но я знаю, что дом – это ложь. дом – хранилище, банк для вещей: для обедов, гостей или снов. дом не нужен, когда ты ничей, завсегдатай аэропортов! так по-будничному, невзначай, завели мы с тобою вражду, а когда-то был в термосе чай с коньяком и катанье на льду, разговоры о доме в горах или просто о доме… ну что ж, время есть, я зайду в ресторан, потому что домой – не зайдешь.

болгария грузия кипр не все ли уже равно когда оторви и выкинь когда за окном темно а ты говоришь неважно тебе четырнадцать лет легко быть таким отважным когда ничего еще нет когда никому не гадил когда никого не любил и даже не целовался и даже пива не пил

Я жил у вокзала, мне было легко, Я с кухни молочной носил молоко. Наш дом до ковида был полон детей, А в городе жило так много друзей. Я мог приходить к ним в квартиры и пить: Нам было несложно друг друга любить. А если я вдруг ощущал пустоту, Мы с Тимой ходили курить на мосту. Но треснул мой плеер волшебных кассет, И плавится пленка, как черная нефть. Нефть копится в легких, где копоть и дождь. Ну что, накатался? Когда ты поймешь, Трамвай никогда не приедет домой! Разуйся, разденься, и руки помой. Трамвай будет ездить вот так по кольцу, Пока, блядь, не кончатся мыши в лесу, Пока не взорвется вселенная икс, Пока бог не скажет: да в рот все ебись! Гирлянды горят, но не выпадет снег. Собачья какашка лежит на земле. Трамваи трезвонят в сырой темноте. А помнишь, ты в Токио съездить хотел…

Человек, стоящий напротив меня, видимо, питающий такую же необъяснимую страсть к путешествию непременно в «месте сгиба» трамвая, стоя на вращающемся при поворотах диске и опираясь спиной о гармошку из плотной резины, – этот человек говорит по телефону по-чешски, и всякий раз, когда ему дают слово, я отрываюсь от чтения, чтобы применить свое знание двух славянских языков и испытать силу этой суммы. Но я не понимаю ничего, кроме отдельных слов с общеславянскими корнями вроде слова «написал». Моя мать провела в Чехословакии несколько лет своей юности, она ненавидела своих родителей за украденную жизнь, за одиночество, наступившее в полном отрыве от друзей из Дворца Пионеров, и потому вернулась в Москву, как только ей исполнилось шестнадцать. Она до сих пор помнит что-то из уроков чешского, и в наших разговорах мы частенько перекидываемся обычными повседневными фразами на чешском и польском, которые порой превращаются в ребусы, не разрешимые без подсказки. От чтения книги меня отрывает слегка надменный (вероятно, от власти предсказывать будущее на этой линии) голос диктора, объявляющий мою остановку. Я выуживаю из еще не прочитанных страниц свою закладку, состоящую из двух частей: карточки моей любимой кофейни (в каком-то смысле это продовольственная карточка) и номерка А209, взятого на почте. На номерке, напечатанном на квадратике чековой бумаги, ручкой написано два слова: «Eliza wtorek». Этот номерок служил мне напоминанием о моем долге в двадцать два злотых перед некоторой пани по имени Элиза, работавшей на почте и возвращавшейся к своим обязанностям во вторник. Дело в том, что из-за географического казуса и существования на карте двух Минсков, одного – в Польше, а другого – в Беларуси, я заплатил за отправленное письмо цену в три раза меньшую, чем обычно платят за заграничную пересылку первым классом. Когда Элиза сообразила, что не взяла с меня всей суммы, она, как порядочный человек, заплатила остаток из своего кармана, и отправила письмо по нужному адресу. Во вторник я вернулся, чтобы отдать ей долг, и мы были благодарны друг другу, как могут быть благодарны два честных и порядочных человека. Теперь же этот номерок, исполнявший роль векселя, утратил свое значение. Как закладка мне больше подходила карточка из плотной бумаги, а потому, когда диктор объявил мне, что пора выходить, я смял вторую бумажку в кулаке. Последней моей мыслью, перед тем как я вышел из трамвая, было: «А ведь теперь ни одна живая душа не свете не сможет разгадать, кто такая эта Элиза, и почему ей сопутствует именно этот день недели. Впрочем, вероятно, никому и не будет до этого дела. А значит, эта история сейчас навсегда уходит в небытие вместе с хрустом сминаемой бумажки, который станет последним свидетельством этого происшествия».

В трамвай входит пьяница, кто же еще, Ведь ты проезжаешь кварталы трущоб, Где жизнь человека не принята в счет И речка гнилая меж блоков течет. В голове бытовые вопросы, Хорошо хоть не платишь за воздух. «Когда мне приходилось непросто, – Писал обезумевший Бродский, – Я жрал свои папиросы». Он тоже в моем кармане, На серой дешевой бумаге. Мы с Иосифом катим в трамвае В декорациях польских окраин. Может быть, доберемся до рая. Ты здесь не услышишь родимого «чё?», Луна светит ярко, но не горячо, Трамвай тормозит, сумка режет плечо, И тут входит Бродский, а кто же еще.

я твои повторяю буквы, не имея отваги на имя. эти буквы были моими, перед тем как разжались руки, перед тем как выбило пробки, перед тем как взорвали эпоху, перед тем как уехал поезд, то ли в космос, то ли в Европу. это стало ненужным грузом, дни в изгнании – тоже на выброс: только пишешь и больше куришь. но ты помнишь, тем летом было: поднимался особенный ветер, и в душе появлялись пчелы, за домами мерещилось море, и дома погружались в вечер. перед тем как взорвется атом, я хочу пережить это снова. буквы сами сложились в слово. будь что будет. мне нужно обратно.

Раньше я думал, что Москва – это центр мира, и что именно там со мной сбудется все, чему сбыться положено. После трех лет я узнал, что у мира нет центра. Эмиграция сбила с меня эту спесь, как сбивает кепку сильный ветер.

Потому что без дома любое путешествие превращается в скитание.

Стоя на одном из бесчисленных мостов Парижа, я смотрю на тяжелые декабрьские облака цвета творога со смородиной. «Прямо как над парком культуры», –думаю я, и от этой мысли покалывает в кончиках пальцев.

В этом городе маленьком, милом Я проездом, издалека. Ратуша с позолоченным шпилем. Неподвижного цвета река. Вдруг крамольная мысль: «Остаться! Никому ничего не сказав, Поменять телефон, затеряться В этих улочках и закутках. Обвенчаться с какой-нибудь фрейлейн В полумраке плывущих свечей, И возделывать бурую землю, Есть картофель, растить двух детей» Сердце дыбом, душа нараспашку, Пару вдохов – мне нужно идти. Я возьму эту старую башню, Мне она пригодится в пути. Хоть заманчива эта задумка, Город мил и пленительно мал, Но легка подорожная сумка, Оттого я почти не устал. В этом городе маленьком, милом Все по-старому тысячу лет. Все тусклее и дальше блеск шпиля, И все ярче осенний рассвет.