Записки на манжетах

(Фотограф — Альберт Рудомин.) #фотокадры@notes_on_cuffs

Впереди — выходные, и на них я смотрю примерно так же, как Фред Астер на этой фотке. А он, судя по всему, начал отдыхать заранее: в самом деле, надеть канотье с твидовым пиджаком и OCBD можно только с сильного перепою.

С отроческих лет — а ведь это самое поэтическое время — я нежно любил Блока. За его печаль, порой — отчаянную мрачность — и при всем этом — невероятную, почти потустороннюю красоту. Недаром Ахматова говорила, что именно Блок был последним поэтом XX века. Потом я узнал, что вообще-то стихи надо читать вслух (и проникся ранним Пастернаком), потом поступил на филфак и мне стало не до чтения — но Блок все равно остается со мной. К чему я это — во-первых, сегодня 104-я годовщина его смерти. А во-вторых, я только что прочитал у Пелевина-младшего потрясающую строчку: ...и огромен непрожитый август в конце строки.

Честно украдено из одного чата.

Эдвард Секстон — это воплощение 70-х гг. здорового человека, если так можно выразиться. (Канал сей ведет один мой очень хороший знакомый, человек весьма разносторонний — так что если интересуетесь русской историей или просто красотой в самом широком смысле этого слова — смело подписывайтесь.)

Петербургское утро. #фотокадры@notes_on_cuffs

Утром пришло забавное сообщение в твиттере. Молодой человек с «they» в шапке профиля написал, что пользуется переводчиком и что увидел мой твит 2020 года о Максимилиане Шмидтгофе. Будучи поклонником Прокофьева, they захотели узнать о нем и попросили порекомендовать литературу. Честно говоря, проснувшись после наполовину бессонной ночи, я с трудом вспомнила фамилию Шмидтгоф. Потом ответила: «This is Prokofiev’s diaries. You can search for the phrase «Интересный человек Макс Шмидтгоф». Интересный человек Макс Шмидтгоф. Монтажная склейка — я читаю дневники Прокофьева с 1909 до 1913 года следующие два часа, используя тот же способ, что предложила незнакомцу, начиная от запроса и до самого конца этой истории. Они познакомились в апреле 1909 года. Прокофьев сидел на балконе Малого зала и слушал, как принимали экзамен. У него не нашлось программки. Макс Шмидтгоф сидел через проход с маленькой партитурой в руках. «Конечно, это очень красиво сидеть с партитуркой, но зачем же с Трио Бетховена, да ещё для скрипки, альта и виолончели». Прокофьев подошел попросить программку. После антракта Макс подсел к нему. В качестве основной консерваторской специальности Максимилиана была указана «игра на фортепиано», но Прокофьев вспоминал, что при знакомстве играл тот еще не очень хорошо, зато отлично разбирался в музыке. Сергей и Макс, судя по всему, стали неразлучны. Мясковский Прокофьеву о Шмидтгофе говорил так: «Вот этот, с которым вы носитесь...». Летом они «перекидывались короткими, но яростными письмами», и немного поссорились. У Прокофьева было не очень много друзей, и про Шмидтгофа он почувствовал сразу, что они могут стать лучшими друзьями. «Я доволен моей встречей с Максом. Он мне очень нравится». Летом 1910 года договорились играть в шахматы по переписке. Перед концертами, когда Прокофьев исполнял, последним к нему подходил Макс: «Мой совет вам, играйте посильнее, а то может глухо звучать». Прокофьев писал, что надеется посвятить ему какую-нибудь пьеску. Фраза «был Макс» в дневниках стала практически ежедневно: мы были на концерте Скрябина, мы поехали на Финляндский вокзал, мы нанесли визит к..., вечером с Максом прогулялись по Невскому, днем с Максом прогулялись по Невскому. Прокофьев даже считал, что он сам «наполовину Макс». На Рождество Прокофьев дал Шмидтгофу денег на поездку в Симферополь. 12 января встретил его на вокзале: «Очень рад, что Макс возвращается. В 10.40 утра я был на Николаевском вокзале и встретил севастопольский поезд». В конце января 1913 года Прокофьев и Шмидтгоф вместе поехали в Крым. Причем, Прокофьев уступил ему свой дневник (!) и путевые заметки они вели вместе. Композитор по этому поводу дал пояснение: «С Максом мы незаменимо подходим друг другу и прекрасно спелись. Редко бывает, когда два сходных человека найдут один другого. Мы нашли». Они планировали на лето взять машину и проехать всю Россию, из поездок Прокофьев слал ему открытки, Шмидтгоф заезжал за ним на автомобиле, рассказывал про Шопенгауэра. Прокофьев не жаловался ни на плохое настроение Макса, ни на мрачный вид. 27 апреля он получил от Макса письмо: «Сообщаю тебе последнюю новость – я застрелился. Не огорчайся этим особенно, а отнесись к этому равнодушно. Право, большего это не заслуживает. Прощай. Макс». Сбоку была дополнительная приписка: «Причины не важны». На письме стоял штемпель Финляндского вокзала, и Прокофьев бросился туда. С тетей Макса они пошли в полицию. Некоторое время Прокофьев еще жил с надеждой, что его язвительный друг просто сыграл с ним злую шутку. «Утром, лёжа в постели, я почувствовал себя одиноким до отчаянья». Тело Шмидтгофа нашли дети под Выборгом, он лежал около леса на каменистой почве. Рядом с ним валялся «браунинг». «Он лежал со спокойным лицом, широко раскрытыми глазами и с кровью у обоих висков». Узнав о том, что тело нашли, Прокофьев вернулся домой и на партитуре Второго фортепианного концерта вывел посвящение: «Памяти Максимилиана Анатольевича Шмидтгофа». Семья Шмидтгофа на панихиде по Максу передала Прокофьеву его кольцо с сапфиром, и Прокофьев решил его носить как память.

А это кадры с улиц Токио и Киото 80-90хх годов. #опятьазиаты@stretfordsdiary

В pendant этому посту поделюсь малой частью своих любимых работ Г. С. Верейского. Мне кажется, что ранний, акварельно-живописный, он несколько скучен и невыразителен, и только в графике он смог развернуться во всю ширь. С другой стороны, я просто очень, очень люблю графику, причем и карандаш, и перо. :)

К вопросу о том, можно ли носить кеды с пиджаком и галстуком. (Правда, кеды должны быть нормальные — а не повсеместное белое невразумительное нечто.)

*голосом Дроздова* В полвторого ночи по Невскому идут зумеры и нестройно горланят «Блуждающего биоробота». Видимо, надо чаще выбираться на улицу: вдруг что интересное могу пропустить.