Записки на манжетах

...в нагрудном кармане рубашки. #стилизмы@notes_on_cuffs

@bubuzuka12 доволен?

Доволен. В-)

Еще один образцовый #ктовпальто. Я бы подумал, что это Милан, где лоден встречается чаще, поскольку близки Альпы, да и шарф Gucci намекает на столицу моды, но это римлянин! Фото: Kuba Dabrowski

Давайте же поможем «Лукфайндеру» научиться различать брюки, сидящие на талии, и брюки с завышенной талией! Простите, у меня каждый раз от этого горит. #стилизмы@notes_on_cuffs

Что бы ты ни делал — всегда найдется азиат, который сделает это лучше. (Ну или доведет до логического абсурда.) На сайте производителя это называется «Dress Monkey Shoes». Но вот ведь какая незадача: вроде и кожа качественная, и подошва хороша, и норвежский рант пришит вручную — но что толку, если это все равно смотрится как «Migliori»? Скорее даже обидно, что столько времени и матерьяла ушло впустую. ...Мне всегда было жутко любопытно, почему многие упорно предпочитают джинсам пятикарманные колготки с эластаном; какие-то поддергайки — твидовым пиджакам; а упомянутый гибрид бульдога с носорогом — рабочим ботинкам или хайкерам. В каком-то смысле это, конечно, логично: если обычные джинсы натирают попку — бери «Jacob Cohen» — а с ними рабочие ботинки или твидовые пиджаки не дружат вообще. Но ремни-то к «Коэнам» специально подбирают джинсовые — широкие и с массивной пряжкой! А обувь и пиджак подыскивают «элегантные», в pendant колготкам. В чем же дело? (О симулякрах прошу не говорить.) #оксюмороны@notes_on_cuffs #стилизмы@notes_on_cuffs

Повинуясь гуру, хочу запечатлеть сей шедевр — тем более что срачики и мое старческое брюзжание пользуются здесь известной популярностью.

Обожаю такие коллажи. (Как известно, главное в одежде — это пропорции; а еще лучше один раз увидеть, чем сто раз прочитать.) #раньшебылолучше@notes_on_cuffs #стилизмы@notes_on_cuffs

В живописи я не смыслю ровным счетом ничего. Настолько, что вместо слова «живопись» я обычно говорю «цветные пятна». Мне всегда была милее графика с ее контрастами и четкими линиями. А тут совершенно случайно наткнулся в инстаграме на картинки с выставки некоего Лионеля Фейнингера — и пропал. Очень уж графичны и «Штиль на море», и «Яхты»; да и эта чисто готическая устремленность вверх (опять-таки линии!) заставляет что-то екать в груди.

«Das ist wirklich ein besonderes Feigenblatt, — сказал Баутце, — таких фиговых листков в раю не было».

(ТЭФФИ. МОЙ ПЕРВЫЙ ПУШКИН - продолжение) Через несколько месяцев увидала я у старшей сестры большую толстую книгу. На переплете было написано: «Сочинения А.С. Пушкина». Я спросила, можно ли мне это почитать. Мне сказали, что нельзя, и что я все равно ничего не пойму. - Это я-то не пойму? – удивилась я, но так как книги мне все равно не дали, то я решила прочесть ее потихоньку, и вот, выбрав время, когда гувернантка занималась с сестрой музыкой, я подобралась к столу, открыла и прочла: О, если правда, что в ночи, Когда покоятся живые, И с неба лунные лучи Скользят на камни гробовые, О, если правда, что тогда Пустеют тихие могилы, - Я тень зову, я жду Леилы: Ко мне, мой друг, сюда! Сюда! Дальше читать я не посмела, потому что послышались в соседней комнате шаги. Но то, что я прочла, поразило меня. Я не увидела ни лунного света, ни могильных камней, - ничего, я только услышала это повторенное «О, если правда», и было это для меня так неожиданно и так прекрасно, что на долгое время изменило всю мою жизнь. Рассказать об этом было некому, да я и сама не понимала, что это такое. Знала только, что начались с той поры две жизни. Одна – та, где ползают под столом вместе с старой кошкой, где грубиянят няньке, вывираются из-за неприготовленного урока перед гувернанткой, гримасничают, воруют сахар и ревут благим матом, нарочно для безобразия распяливая рот, и другая – жизнь, где сидят тихо, одиноко прижавшись на деревянной скамеечке, и шепчут чуть-чуть слышно, влюбленно и робко глядя в большой чугунный глаз: О, если правда! О, если правда, что тогда… - Ваше стихотворение, Пушкин. И каждый день, как только внизу в зале раздаются первые ноты разучиваемой гаммы, - путь свободен! – я прокрадывалась в комнату сестры и читала Пушкина. Читала, насторожившись, оглядываясь, и, чтобы скорее можно было убежать на случай беды, стояла всегда на одной ноге. Так, стоя на одной ноге, выучила я на память весь том стихотворений и помню до сих пор, на которой странице что напечатано. Когда через пять лет мне подарили Лермонтова, я не сразу решилась читать его. Мне было страшно: вдруг полюблю его и оторвусь от того, от «о, если правда»… Будучи уже подростком, лет тринадцати, я, как-то высунувшись в окно вагона, громко продекламировала «Тучки небесные» и сказала сестре: - Правда, какое чудное стихотворение? А потом закрыла глаза и увидела спокойный вечный чугунный взгляд и себя увидела маленькой, с еле прикрытыми короткой юбочкой коленками. - Стихотворение Пушкина. Вчера я отворил темницу Воздушной пленницы моей… - Ваше стихотворение, Пушкин! Нет, я никогда не уйду с этой деревянной скамеечки, всю жизнь буду я здесь. - Ваше стихотворение, Пушкин. «Русское Слово», 1912

ТЭФФИ. МОЙ ПЕРВЫЙ ПУШКИН Мне было тогда шесть лет. Я только что начала поправляться после кори и еще лежала в кровати с сетчатыми перильцами, стриженая и слабая, когда мне подарили небольшую красную книжечку, на крышке которой было написано золотыми разливистыми буквами: «Пушкин». Книжечка была маленькая, но толстенькая и внутри у нее что-то погромыхивало. Это было занятно, но отчасти и жутковато. Осторожно приоткрыла ее и удивилась. Книжечка оказалась просто коробкой с шоколадными конфетками, и только под самым переплетом для обмана приклеено было несколько листочков со стихами. Подивившись на хитрую штуку, я принялась за конфеты, которые, к слову сказать, в шесть лет едятся совсем не так, как, например, в тридцать, а с интересом, вниманием и проникновением в сущность начинки. Шестилетний едок не довольствуется одними вкусовыми ощущениями; он откусит и непременно посмотрит, что делается внутри, а иногда, уже пожевав немного, спохватится, что плохо рассмотрел, и, пока не все пропало, вытащит изо рта и проверит, как и что. Словом, все это не пустяк, и просидела я над этой коробкой весь день и только на другое утро, печально полизав прилипшие на дно крошки, принялась за стихи. На первом листочке было напечатано: ПТИЧКА Вчера я отворил темницу Воздушной пленницы моей. Я рощам возвратил певицу, Я возвратил свободу ей. и т.д. Я читала слова и думала: «Вот-то хорошо!» Но я представляла себе совсем не то, что говорил поэт. «Воздушная пленница» была для меня не птица, а женщина, с закованными в цепи руками, тонкая, в прозрачном платье, «воздушная». А при словах «Я рощам возвратил певицу» я с тоскливым неудовольствием представляла себе опять-таки не птицу, а виденную в гостиной у матери плотную, красную даму, про которую мне сказали, что она известная певица. Целые дни повторяла я нараспев это стихотворение, пугавшее меня сложными и непонятными образами и чаровавшее словами. Кто-то из старших сестер спросил, понимаю ли я эти стихи. - Еще бы! – отвечала я гордо. – Чего тут не понимать? Очень просто. Выпустил воздушную пленницу, а певицу, вроде той, что была у мамы, отправил в лес. Мне объяснили мое заблуждение, и я поняла его, но достаточно мне было остаться одной и с чувством продекламировать это стихотворение, как снова вставала прежняя картина, и пленяла меня, и мучила, и так это на всю жизнь и осталось. В Москве, на бульваре, куда меня водили гулять, показали мне памятник Пушкину. Я видела его и прежде, но настоящее значение приобрел он для меня только теперь, когда я познакомилась с его поэзией. Теперь я уже не могла играть около этого памятника. Было как-то неловко визжать и прыгать на скакалке, когда здесь стоит тот самый, который написал такое поразительное стихотворение. Я обходила вокруг памятника, садилась на скамеечку, прилично, тихо, обдергивала платье на коленках и, глядя Пушкину прямо в глаза, благоговейно шептала: - Птичка! Стихотворение поэта Пушкина. Ваше стихотворение. Вчера я отворил темницу Воздушной пленницы моей. Я рощам возвратил певицу, Я возвратил свободу ей. И все смотрела на его лицо, на его лоб и думала: - Вот это он так смотрел, когда это сочинял! На бульваре у меня был муж, с которым мы когда-то, до моего увлечения литературой, строили дом из песку, камешков и сломанной картонной коровы, с успехом заменявшей крыльцо. Но теперь муж был брошен и, как большинство людей с разбитой жизнью, старался забыться в путешествии – ездил сам на себе вокруг памятника, подстегивал себя кнутиком, ржал, брыкался, покрикивал басом. Но мне ни до чего этого не было ни малейшего дела. Я сидела чинно, обдернув платьице, и шептала, глядя на пушкинский большой чугунный глаз: - Птичка! Ваше стихотворение. Вчера я отворил темницу Воздушной пленницы моей…