Paranoid Android

дорога. часть 3/9 Дорогой мой дневник, поздравь меня – я доехал до Вечного Рима! Держу курс через Европу, остановившись на грани между Севером моей молодости и Югом моего скверного будущего. Заселившись в очередном хостеле у вокзала Термини, у меня появилось немножко времени перед тем, как уйти бухать в забытье. Задумался о том, что делать, когда дорога закончится. На самом деле она не имеет конца, это лишь ты в какой-то момент решаешь остановиться и свернуть назад. Честно, я не знаю, что делать дальше. После двенадцати лет работы в айти я чувствую себя разочарованным романтиком, кто когда-то поверил в четвёртую промышленную революцию. Находившись изрядно по конференциям, я думал, что делаю этот мир лучше, развиваю прогресс, ношу прекрасную автоматизацию в каждый дом. Сейчас же я чувствую себя использованной веб-мартышкой, чьими трудами дядюшка Сэм поднял новый раунд и построил себе умный дом. Да, платят достойно, и в целом я осознаю все свои привилегии, но это меня угнетает – кажется, что все леваки с бедняками меня ненавидят, пусть я и не самый богатый на этой планете и не уклонялся от уплаты налогов. Быть может, из меня выйдет хороший флорист, но куда деть двенадцать лет опыта? Может, не в работе тут дело. Я никогда не любил, презирая концепцию принадлежности к кому-то другому. Но это же глупо – в невозможности получить, ты цинично её обесцениваешь. По-настоящему свободные люди не занимаются такой хуйнёй. Я одинок и заброшен в мир, полный призраков и иллюзий, и сам я суть такой же призрак. Зол как бродячий пёс в сибирскую зиму. Мне всё ещё по ночам снятся пиздилки с одноклассниками, иногда я пытаюсь отбиться, закрыть руками лицо, печень и почки, как учил мой отец, мастер спорта по боксу, иногда просто сбежать, но во сне ты такой медленный, неподъёмные ноги и руки, будто на каждой из них по утяжелителю килограммов так в тридцать, меня бьют и бьют, и я просыпаюсь с истошным криком. Боже, когда эти черти исчезнут из моей жизни, когда я забуду, как моя мать послала меня на хуй, а батя бросил в меня пустую бутылку водки. Пытаюсь сосредоточиться на настоящем и смотреть в светлое будущее в городе, каждый день ищу свою любовь, но меня никто не свайпает вправо, будто каждая знает, что я забитый хиккан. Я живу вам назло, каждый раз выплываю со дна на поверхность, чтобы набраться воздуха и указать на ваше место в параше. Посмотри на меня, я живу прекрасной жизнью в центре Европы, пока ты в спальной панельке хуяришь свою жену и трясёшься от каждого уведомления в Госуслугах. Или ты прям настолько конченый долбоёб, что решил после школы пойти в военку, клюнув на лёгкие бабки, казённую хату и пенсию в 45, а теперь либо стал удобрением овощей на чужой земле, либо отделался лепестком и вернулся домой, где тебя никто не ждёт, и ждёшь очереди на дешманский китайский протез, пока твою голову уничтожает ПТСР. В комнату зашёл сосед, отвлекая меня от душевных страданий. Эрик обиделся, когда я назвал его американцем. Конечно, он оказался канадцем. Но Эрик быстро оторопел, переведя разговор в русло прожарки своих соседей по глобусу. Кажется, для него нет ничего более радостного, чем слушать нытьё условного Джека из Арканзаса о том, как жаль, что он, бедный янки, имеет несчастье быть родом из неблагополучной дыры, где ему приходится платить миллиард денег за то, чтобы ему сделали перевязку в больнице. Тот никогда не познаёт радости жизни в прекрасной Канаде, где все любят друг друга и поют "Кумбайя-Кумбайя!" каждый день, пока Джек пытается вспомнить, является ли Торонто столицей Гренландии или Бельгии. Он угарает с того, как американцы пытаются заграницей сойти за канадцев. Эрик немного токсичен, но погудеть на вечер сойдёт. Мне глупо цепляться за что-либо там, в Берлине. Я лучше буду летать по миру в поисках новых страстей и приключений, жить в медовом месяце, что никогда не закончится. Встряхну старушку Италию, разнесу к чертям этот Рим, предварительно обожравшись джелато. Today's cringe is tomorrow's nostalgia.

дорога. часть 2/9 Привет, мой любимый дневник. Я в Венеции, хочу здесь побыть, чтобы в будущем, если она потонет, мне не было жалко, что я не успел здесь побывать. Хостел прикольный, рядом с Сан-Марко и прочим – правда, до него каждый нужно плыть по лагуне на другой берег за 8 евро. Хорошо, что я сдал квартиру, иначе ныл бы, какой тут грабёж. Ни о чём повседневном не думаю, медитирую три раза в день. Ощущаю себя бунинским Господином из Сан-Франциско, хоть бы не помереть. Честно, я никогда не любил путешествовать. Я находил это глупым занятием, ехать в места, до которых тебе на самом деле нет дела, если ты только не пишешь по ним какую-нибудь диссертацию, пить и кушать в два раза дороже, чем в родном гнёздышке. Всё, что останется после поездок – лишь снимки, на которые когда-нибудь посмотрят их дети, которых научат жить по порядку, вставать по утрам, чтобы гордо шагать по тротуарам судьбы, никогда не мечтать о лохматом безумии и беспорядке, вместо этого прожигать жизнь в её адской бессмысленной пустоте. Для выхода из реальности мне обычно хватало приставки и клёвых игр. Пока богема в пятый раз за три года шаталась в Париже, с трудом залезая в вагоны убогого метрополитена, я в пятый раз проходил Last of Us перед тем, как дождаться второго. Но в последнее время моя кукушка немного бо-бо, и мой терапевт видит тут связь с моим асоциальным образом жизни. В этот раз я тусил с Джоном, американцем из Джерси. Ему тоже тридцатник, он прям как я, облысевший и с пивным брюшком. Он в первый раз за границей Америки, как семилетний ребёнок, рад всему, что отличается от американской рутины. Трясётся у автомата по продаже билетов на лодку, теряя надежду понять общественный транспорт, тем более венецианский. Жалеет, что здесь нет такси, хотя это к лучшему, ибо таксисты любят обманывать наивных янки. Купил в аптеке втридо́рога пластыри от мозолей, натёртых дешёвыми кроссами. Но вообще он добрый и милый, а чего ещё надо в дороге. Неудачно залетев в бар с аперолем за 10 евро, мы купили ящик Peroni в деспа́ре и просто гудели на улице, пока не начал лить дождь. Среди толп туристов с зеркалками наперевес я чувствовал себя свободным путником.

дорога. часть 1/9 Меня зовут Паша, мне 30 лет, я не знаю, тварь я дрожащая иль право имею, но, по крайней мере, я могу позволить себе тратить 8 евро в месяц на Обсидиан, чтобы рисовать красивые графы своих графоманских записок. На дворе март 2024 года, я в Милане, куда долетел из Берлина за 20 евро, здесь уже солнышко и прекрасные пальмы на улицах. Вечером еду в Венецию, а там как получится. Передо мной кисельные берега, молочные реки и всевозможные непредвиденные события. Ничего позади и всё впереди. Я уволился с ненавистной галеры, где был JSON-грузчиком и притворялся пассионарной бабочкой. Свалил с Берлина после пяти лет совместной жизни, чтобы потом вернуться, подать на гражданство, ждать его ещё пару лет и уехать с концами из этой огромной дыры. Сдал квартиру в полтора раза дороже своей аренды, чтобы в дороге я жил припеваючи и чувствовал в этой жизни королём или хотя бы рэпером типа Дрейка, чтобы жизнь помещалась в три слова – травка, бабки и сучки. Всё ещё жду ответа от бюрократов насчёт пособия по безработице. Начал с низкого старта в дешёвых хостелах – лучше спать на втором ярусе в неудобной кровати свободной пташкой, чем в удобной кровати несвободным жуком. У меня немного болит голова и в целом вальяжный настрой. Весь вечер тусил с соседом по койке. Мы хапали и пили вино, хапали и пили, и так раз семь. Пытался запомнить разницу между индикой и сативой – кажется, мы курили второе. Его зовут Пьер, он француз, любимец Вселенной, всегда позитивный и бодрый. Он обожает говорить о политике, словно у него гражданский долг, нести с собой бремя свободы-равенства-братства. Боготворит протестующих фермеров, вываливших тонну дерьма на очередной памятник. Ну и ладно – Gute Begleitung, как говорится. Всё ещё помню берлинскую зиму по музыке. Было холодно и темно – только захочешь выгулять себя в парке, так от тусклости фонарей самый добрый настрой накроется медным тазом. Единственное развлечение в зиму - прекрасная грустная музыка. От ребяческих Modest Mouse и American Football к Pixies и slowdive, потом The Smiths, Joy Division, The Cure и, конечно, Radiohead. Думаю, я должен быть благодарен этим ребятам, что всё ещё жив и ничего не сделал с собой. Слушаю новый альбом Тома Йорка, то есть The Smile. Стоит этим ребятам нащупать какой-то устойчивый звук, как тотчас же они его коверкают. Парадоксально, но в этом есть чувство надежды. Необходимость искать баланс в условиях, когда почва уходит из-под ног, заставляет нас жить. Удивляюсь тем, как легко дался этот побег от обыденной жизни. Мир внезапно оказался богат красотой и возможностями. Я сааам себе и небо и луна. Гооолая, довольная луна.

После семи месяцев литературного простоя у меня получилось написать рассказ, и сегодня я рад поделиться им с вами. Даже после всех сокращений “дорога” получилась в 3 раза больше моих предыдущих работ, чтение займёт где-то 35-40 минут. Это история о путешествии опустошённого обиженного человека в надежде обрести внутреннее состояние свободы и выйти из личностного кризиса. В состоянии свободного полёта герой рассказа продолжает заниматься самоугнетением, душевная пустота наполняется гневом, бедняга пытается скрыться подальше от одиночества, в результате чего ему приходиться убегать от правосудия. Декорации городов на пути сливаются в огромное чёрное пятно, свобода сменяется чувством бездомности, а дорога приобретает значение исповеди. Публикую рассказ полностью, ибо хочется как можно скорее им поделиться. Знаю, что многим из вас заходит чтение отрывками в постах, поэтому ближайшие 2 недели буду его выкладывать по частям. Для удобства также скидываю PDF-ку постом ниже. https://flint-rake-471.notion.site/7a7a2dcf915f4371ba575ed003114f4f Приятного чтения!

Примерно месяц назад, в два часа дня двадцать первого января двадцать четвёртого года, когда Алексей был уже за Полярным кругом, но ещё жив, у Бранденбургских ворот проходила протестная акция в день годовщины его ареста. Равно как и все акции последних лет, она носила исключительно символический статус: показать, что мы ещё здесь, что мы не согласны. Было холодно, но не как под Ямалом, а так, по-берлински. Пока Алексей в очередной раз страдал за нашу свободу в ШИЗО, я думал о чашечке тёплого чая. В четыре часа, когда на сцене выступил последний спикер с истёртым призывом отправить путина в Гаагу, к воротам хлынул огромный поток людей с плакатами и транспарантами. Так началась демонстрация против партии AFD и истории с реэмиграцией. На тот митинг собралось сто пятьдесят тысяч людей. На наш – лишь сто пятьдесят. На том протесте с упавшей мобильной связью тяжело было найти друзей, затерявшихся где-то в толпе. На нашем тяжело было найти друзей, которые не пришли. Даже сейчас, когда Алексея больше нет с нами, и на стихийный митинг у роспосольства собралось в десять раз больше народа, глупо предъявлять людям претензии за неявку на прошлую демонстрацию, притягивать за уши равнодушие. Когда чувствуешь, что время застыло навеки, что миг между прошлым и будущим стал днём сурка, что есть только путин, война, тысячи гибнущих каждый день, чья трагедия стала статистикой в СМИ ... кажется, жизнь тоже застыла. Но жизнь, не останавливаясь, произвольно идёт своим чередом. За нашу жизнь только мы несём бремя ответственности. У кого-то таких бремён несколько: дети, больные родители и прародители, иногда бизнес/клиенты/сотрудники. Отпустить это бремя – значит столкнуться с плохими последствиями. Когда непрерывное напряжение последних двух лет сводит с ума, продолжать жить свою жизнь тяжело, но это единственный способ остаться в здравом уме. Выбирая между бесконечным потоком дел, из которых соткана жизнь, и политактивизмом, человек выберет первое. Особенно сейчас, когда политактивизм лишён импульса к действию, и у многих из нас иссякла надежда на перемены. Я запомню Навального человеком, взявшим ответственность за судьбу своей страны и жившим с ней до последнего дня. За каких-то пятнадцать лет он прошёл путь от ЖЖ-статей о коррупции в госкорпорациях до известного всему миру политика с миллионами личных сторонников. Он был настоящим в эпоху постмодернизма и бескомпромиссным в эпоху больших компромиссов. Он был политиком-идеалистом в государстве, где главные скрепы – элитарный цинизм и общественный страх. Он политизировал поколения граждан в стране, где политику не обсуждают. Он бил с одного ютуб-канала по целой фабрике госпропаганды. Он прошёл через травлю, бесчисленные суды и аресты, отравление боевым химоружием, тюремный срок, ставший пожизненным – и никогда не сдавался, стоя на своём. Он был надеждой на перемены, на лучшее будущее. Пока пишу этот текст, в голове играет цитата из древнего трека Кровостока: "Мегафон орёт что-то про сдаваться. Сдаваться, блядь – как бы, сука, не так."

спектакль Меня позвали на немецкоязычный спектакль "Ich bin's nicht, W. Putin ist es gewesen”, что шёл в Веддинге в маленьком камерном театре. Двор у входа в театр сиял неоновой подсветкой, выделяясь среди ночной тусклости. Большинство зрителей, как подобает берлинцам, пришли в последний момент. Те немногие, кто пришли вовремя, потягивали вино из икейских бокалов в фойе. Говорят, театр начинается с вешалки, но в том театре не было гардероба, поэтому зрители вешали пальто и куртки на спинки стульев. Начали сразу как только все зашли в зал и заняли свои места. Сюжет спектакля разбит на фрагменты бесед разных людей в разных сеттингах. Пять актёров – русских шпетаусзидлеров с прекрасным немецким – меняются ролями без привязки к конкретному типажу. На кухне питерской коммуналки театральный актёр яростно спорил со скуфом и тёткой-хозяюшкой, но таки сдался. Пользуясь небывалой возможностью в стране возможностей, он поднялся до режиссёра, сочинив пьесу про героизм Моторолы. Правда за эту пьесу его посадили в тюрьму – светловолосая прокурорка радостно, громко и чётко зачитывала обвинение, заранее зная вердикт суда. В импровизированном интервью режиссёр-постановщик расспрашивал двух женщин о причинах и целях спецоперации – те отбивались уже “народными” штампы про восемь лет и спасение детей Донбасса. Спектакль вернулся назад в коммуналку, куда явилась вдова зека, погибшего под Бахмутом. Она рвала листы, на которых писался сценарий – за это её прогнали, сказав, что в этой квартире нет места войне. На кухонном столике в какой-то момент появилось тыквенное чучело с буквой Z на всю голову и флажками с ростриколором вместо рук. Под сценическим освещением триколор был похож на болгарский из-за слишком светлого синего. В вещем сне режиссёра безнадёжные либералы бродили по сцене в белых халатах, цитируя Оруэлла. Между сценами на экране показывали отрывки из z-концертов, поющих кадетов юнармии, радиоактивный пепел и репортаж о любителях путина, снятый у входа в марцанский MixMarkt. Всё это мы уже видели. Спектакль нацелен на немцев-интеллектуалов, которым все эти картины в новинку. В Берлине большая аудитория с запросом на понимание каши из мрака, страха и оправданий, что варится в наших головах. Спектакль закончился ровно в девять, сменившись панельной дискуссией между зрителями и актёрами. Её координировал модератор – эксперт-политолог, приглашённый организаторами. Обсуждались идеи спектакля, цели, намерения, обратная связь от зрителей. По классике жанра в дискуссию ворвались путинферштееры с обвинениями в пропаганде. Однобоко всё было показано, в Германии все вокруг лгут, молчат о главной причине войны – расширении НАТО к Востоку. Казалось, эти люди лишь карикатура, постскриптум к спектаклю. И всё же я думаю, что этот спектакль нужен не только немцам, но и нам тоже. Сегодня общественный дискурс представляет собой огромный и беспрерывный поток информации, на осмысление которого просто нет времени. Важные мысли тонут в фидленте: прочитав хороший пост в телеграме, мы сразу читаем другие, забыв о прочитанном. Та же история и с ютубом, и с инстаграмом. Спектакль даёт то, чего нет в онлайне – смысловые и временные рамки. Когда ты выделяешь весь вечер на поход в театр – собираешься, едешь, сидишь, фокусируешься, – появляется много пространства на осмысление происходящего. Конечно, ты завтра снова нырнёшь в поток, но сегодня у тебя много времени на раздумья. Как "маленькие люди" становятся "гражданами" и наоборот? Есть ли предел человеческого оправдания? Сколько в этих речах пропаганды, а сколько личной лжи человека? В конце концов, кто виноват и что делать? В общем, я рекомендую. Последний спектакль в этом году состоится в воскресенье, 10 декабря в 19:00 в Ballhaus Prinzenallee. Билеты по ссылке.

Моя новая книга "возрождение" вышла в свет! – скачать возрождение с ЛитРес – заказать бумажную книгу (моя первая книга "кауч" в подарок) – скачать/заказать англоязычную версию с Amazon (доступно во всех странах, где есть Amazon) Если ни один из форматов…

Отдельным постом зафиксирую сдвиг моего творчества и, в частности, моего канала. У меня давно было чувство, что я должен объясниться перед вами, ибо этот канал вообще не похож на то, как он выглядел раньше. Здесь больше не публикуются берлинские зарисовки, путешествия по каучу и очерки личных страданий, даже гражданской обороны позиции и той мало. Вместо них появляются странные рассказы, непонятные персонажи, размытые формулировки. С каждого поста отписываются человек по 10-15, то ли удивлённые, то ли оскорблённые тем, что я написал. Кажется, все эти люди в ахуе, и никто из них не подписывался на низкокачественный артхаус. Обломки моего эго плачут и вспоминают, как здесь было 2.5к подписчиков, а каждый второй пост триггерил дискуссию. “пассажир” – мой третий художественный рассказ после “денацификации” и “пупы с лупой”. Это говорит о том, что я потихоньку съезжаю с мемуарной литературы и автобиографической эссеистики в классический фикшн с сюжетом, конфликтом, сеттингом и героями. Мои истории основаны на реальных событиях и нестандартных ходах, а персонажи по-своему особенны и не имеют цели представлять взгляды автора, то есть меня. Не всегда получается отделить себя от персонажа, но я стараюсь. Я в основном и писал о себе, своей жизни, эмоциях, чувствах. Так появился этот канал ещё под названием “Заводной Апельсин”, вместе с ним аудитория, интерес к моему творчеству. На мемуарном фундаменте у меня получилось собрать и издать две книги, продать чуть больше ста бумажных и трёхста электронных копий, что много для самиздата, получить достаточно обратной связи, чтобы дальше расти. Здорово, когда из жизненного опыта получается сделать искусство. В то же время я чувствовал, что упёрся в лимит, и что моего жизненного опыта недостаточно для описания разных картин нашего мира. Что мир гораздо сложнее того, что переживает один человек – мир состоит из переживаний каждого из нас. Поэтому хочется в своём творчестве сместить фокус внимания с себя на других. Научиться строить произведение из живых и сложных героев, проникаться их историями. Описывать всю палитру эмоций, которые может испытывать человек. Оставлять читателю свободное пространство для собственных размышлений. В общем, писать так, как пишет твой любимый писатель. Возможно, в этом канале ещё появятся мемуарные очерки, но сейчас мой приоритет – это художественное письмо.

а вот ссылка на полный рассказ – приятного чтения https://telegra.ph/passazhir-dojch-eban-08-18

пассажир. часть 5 Томислав на этом моменте достиг той точки, после которой гнев больше не может сидеть внутри, вырываясь наружу. Сжав кулаки, оскалив зубы, с блёском искр из глаз, за доли секунды герой наш решил отыграться на бедном, уставшем от бесконечных umleitung-ов контролёре. Не зная, как бить по лицу так, чтоб оппонент упал в одночасье, Тома ударил работника дойчебана в пах – чего, как правило, не ожидает никто. Контролёр тут же согнулся, держась за яйца, гримаса боли на красном лице, крики “Ай!”. Томислав, увидев перед собой неприкрытую голову на уровне пояса, принялся бить по лицу, размахивая кулаками, словно немецкий ветряк машет лопастями. Увидев первую кровь на лице контролёра, он инстинктивно вбежал в вагон. Впопыхах пытаясь забрать рюкзак из багажного отделения, он роняет его на лысую голову мужика в пиджачке. Тот начал громко орать, зацепившись за задний карман Томиных джинс, когда тот подобрал рюкзак и пытался убежать дальше. Тома успел отцепиться от бедного лысого мужика, напоследок ударив его пяткой в висок. Добежав до следующего вагона, он увидел, как с обеих сторон бегут контролёры. Выбежав из вагона в ещё открытую дверь, Тома был пойман ещё одной контролёршей, что стояла на перроне, будто угадывая направление его побега. Контролёрша схватила его за футболку двумя руками, крича ему в лицо "Halt! Halt du Scheiße!” Томислав, зная значение слова “Scheiße”, не хотел бить контролёршу, чувствуя, что никогда не простит себе этого. Но он уже не мог собой управлять, отдавшись инстинкту самосохранения. Вместо того, чтоб в очередной раз махать кулаками, он не придумал ничего более умного, чем плюнуть в её лицо. Слюна растеклась по очкам контролёрши, тем самым её ослепив, а Тома отсёк её ослабевшую хватку ударом ладони, после чего побежал к выходу в город. Его пыталась схватить очевидцы, за ним продолжали бежать контролёры, но в итоге его поймали дежурные полицейские в вестибюле, после чего, заломав ему руки, надев наручники, склонив голову к полу, повели его в *Streifenwagen*. Томислав предполагал, что его везут в отделение, но не знал ничего из законов Германии. Он всё ещё был поглощён бескрайним гневом на мир. Уже во временной камере, погружённый в пучину обид и отчаяний, Тома подвёл свой поступок под важную цель – спасти Германию от дойчебана, добиться того, чтобы поезда ехали без опозданий. Так он стал продумывать план теракта в вокзале. Ему казалось, что тормозной Германии нужна встряска, чтобы здесь всерьёз принялись за работу. Он рационализировал теракт тем, что двадцать жизней – ничто в сравнении с миллионами страдающих от опозданий. Он ожидал, что немецкие власти после теракта будут реструктурировать дойчебан, делать его эффективней, срезать бюрократию, вкладываться в инфраструктуру, сменить все старые рельсы в стране за три года. Он хвалил себя за смелый план, ставил себя выше всякой “левацко-зелёной шпаны”, что без толку ходит на демо по пятницам да блокирует улицы по понедельникам. Он считал, что Германии нужно “своё 11е сентября”. Правда, наутро Тома вспомнил о том, что он сделал и выдумал, и ужаснулся, каким он стал конченым. Вернувшись в Берлин, он начал пить транки для стабилизации, а позже потратил три тысячи евро и полтора года на автошколу, с пятой попытки сдал на права и на остаток денег после судов, транков и автошколы купил поддержаный Логан. Конец.

пассажир. часть 4 Поездка в Тироль с пересадкой в Мюнхене могла помочь менталочке Томы, облегчив его страдания – побег из большого города в горы, между которыми сказочно чистое озеро. Погода в те дни была ясной и солнечной, без дождей. Уж этот поезд должен приехать вовремя. Но тот внезапно встал у вокзала в Бамберге. ICE от Берлина до Мюнхена по плану лишь проезжает этот город без остановки. Поезд там остановился на два часа. Машинист что-то бурчал про “persönliches Unfall”, намекая на то, что кто-то совершил суицид и лёг в стиле Анны Карениной. Пока контролёры расхаживали вдоль вагонов, раздавая бумажные формуляры для заполнения заявки на возврат денег, которые нужно отправить классической почтой, потом ждать недель восемь, если не десять, Тома еле сдерживал себя от гнева. Он снова сидел на полу в проходе между вагонами, забыв докупить резервацию места. Он не поверил, что кто-то взял и покончил с собой – слишком много было поломок и опозданий, чтобы довериться дойчебану. Отстояв два часа, поезд поехал в Вюрцбург в обход маршрута, чтобы совершить там "Umleitung”. Томислав не понял, что обозначает слово Umleitung, и становился от этого ещё злее. Уже пять лет здесь живёт и, кажется, не понимает вообще ничего. Да, Тома стал осознавать свою ненависть. Однако ненависть слишком сильна, чтобы просто так сдаться и перестать беспокоить без того хрупкую душу. В Вюрцбурге поезд встал ещё на час, после чего вернулся на прежний маршрут, ехав в Нюрнберг с опозданием в три с лишним часа. Тома считал минуты до остановки, время тянулось безумно долго. Он ждал, когда сможет выйти из душного поезда, подышать свежим воздухом и покурить. Да, помимо марихуаны Тома имел зависимость от никотина, как подобает типичному выходцу из Балкан. Выйдя в Нюрнберге из вагона, он стоял рядом с дверью, чтобы не упустить момент, когда поезд начнёт выезжать. Жадно затягиваясь сигаретой из синей пачки Pall Mall, он не успел докурить её до половины, как его ухо оглохло от свистка контролёра. "Komm, steck ein!”, – громким тоном кричал контролёр. Злясь от того, что его, пассажира, клиента, как бы обвиняют во всех грехах этого клятого поезда, Тома выкинул сигарету на рельсы под поезд, на что на него наорал контролёр с красной рожей: "Was machst du da, Schwein?!”