Paranoid Android

пассажир. часть 3 В процессе бесконечного самокопания Тома стал ненавидеть себя за свой гендер. Нет, он не хотел совершить переход и стать женщиной. Он лишь осознал, сколько насилия, крови, страданий несут за собою мужчины. Возможно, что в прошлом, во времена дикой природы, мужчины играли особую и незаменимую роль, но вот уж пару столетий, как надобность в мужестве совсем отпала. Иногда они, разгоняя тоску, активничают в соцсетях, советуя, как зарабатывать много денег, что на самом деле является меньшим из зол. Но также случается, что они считают нужным «двигать вперед историю», разжигая войны и революции. Помимо бессмысленных мук, которые они несут, войны и революции разрушают то лучшее, что было в прошлом, всякий раз требуя чистого места, чтобы строить все заново. Особенно ярко эта картина легла на войну наших дней. Когда мир стал восстанавливаться от пандемии, Томислав пытался найти утешение своим страданиям в путешествиях. Он не любил самолёты, ибо во время полёта Тома испытывал невыносимую боль в ушах, но очень любил поезда. На июнь запланирован мини-отпуск на острове Рюген, в июле – пять дней в Амстердаме, в августе – хайкинг в Альпах, в Тироле. То лето вышло очень дождливым, но кто бы знал, что дожди могут разрушить логистику дойчебана: ломать поезда, заставлять машинистов выезжать за пределы маршрута на техническую остановку. Казалось, дожди были главной причиной страйка работников дойчебана по всей стране. Куда бы ты ни поехал, каждый трип сопровождался поломками и задержками в два часа, если не в три. Выйдя из поезда, человек чувствовал такую мучительную усталость, будто летел через три океана и пять континентов. На Рюген Томислав планировал ехать электричками с пересадкой. С 9-Euro-Ticket поезда на море всегда набивались битком, отчего выходили из строя. Доехав до Ростока и не доехав до Рюгена, наш герой в последний момент отменил бронь в гестхаусе стоимостью в триста евро, не получив ни копейки рефанда. Погуляв вечерком по набережной Варнемюнде среди таких же, как он, молодых одиноких берлинок-берлинцев, он вернулся к пол первому ночи в Берлин, стоя в поезде, что как и все предыдущие поезда, был забит до отказа. Если раньше он лишь понуро опускал голову, то теперь был так сильно зол на весь мир и в частности дойчебан, что вернувшись домой, заснул лишь спустя пару граммов. В Амстердам он отправился рано утром. Отдав за билеты на поезд сто пятьдесят евро, Томе нашлось место только в проходе – он не доплатил десять евро за резерв места. Кофе в борд-ресторане был дорогим и отвратным. Такого говна наш счастливчик не пил со времён порошка 3-в-1 за углом универа. За окном снова дождь. Значит, поезд не сможет двигаться дальше. Застряв где-то в Вольфсбурге на два часа, он еле сдерживался от того, чтоб обрушиться на окружающих со всей накопленной злостью. Помимо травки, хрупкую душу спасала литература. Читая Кундеру, Тома на время задумался: может, он зря и держит так много зла на весь мир. Может быть, мир ни в чём не виноват. А даже если и виноват, то борясь против него, человек обречён на провал. Чувствуя внутри себя ничего, окромя пустоты, Тома стал думать, что проблема может быть в его нигилистской безбожности. Так как он не верит в Бо­га, он не умеет прощать. Он постоянно помни­т хорватскую школу, в которой все еди­нодушно пытались его сломать. Он им не простил этого. И не только им, одноклассникам. Их было человек тридцать, это уже множество, которое в какой-то степени становится малой моделью челове­чества. Он не простил человечеству. С тех пор он никому не доверяет, питая гнев ко всем окружающим. Тому можно понять, пожалеть, но это не меняет тот факт, что всеохватная нена­висть к людям страшна. Она ста­ла его проклятьем. Жить в мире, в ко­тором никому нет прощения – это всё равно, что жить в аду. Пока весь поезд ворчал тихим шёпотом, Тома, сидя на полу в позе Лотоса в душном поезде, думал, как очутился в аду – а главное, как из него можно выйти. Гуляя по амстердамским каналам, он думал только об аде и рае. Как избежать первого да попасть во второе.

пассажир. часть 2 Переехав в 2017м, за три года до пандемии, наш герой хотел найти в Берлине чувство дома, от которого не захочется убегать. Но чем больше усилий прилагал Тома, тем дальше он дистанцировался от этого чувства. Он переехал по офферу в стартап доставки еды с ресторанов. Как-то раз, закрыв в одиночку один из спринтов, он получил выговор от скрам-мастера за то, что торопит команду. После этого разговора Тома от силы работал по два часа в день. Купившись на вывеску "Poor but sexy”, он, зарабатывая выше среднего, жил цент в цент от зарплаты и до зарплаты, половина которой шла на аренду однушки во Фридрихсхайне. В свободное время Томислав учил немецкий. Дотянув его до B1, он пытался активно включаться в офисный small-talk на кухне. Но лучшее, на что он мог претендовать – комплименты о том, как он сильно старается. Больше всего бесили тупые вопросы о том, зачем он уехал из тёплой Хорватии в холодную во всех смыслах Германию. Для немцев картинка Хорватии идеальна: солнце, лето, пляж, море, которые сопровождает открытый и радужный темперамент. Томислав не мог придумать внятного ответа в пределах политкорректности, отстреливаясь холостыми калибра “I wanted to try something new”. Какое-то время он дружил с Борей, коллегой с соседней команды. Он тоже хорват из Загреба. Боря был технокоброй, сжигал жизнь на рейвах и никогда не вылезал из расширенного сознания. Отвратно было не столько одно увлечение техно-культурой, сколько его стремление к праздной жизни. Борислав жил в оверпрайснутой трёшке, но компенсировал тем, что сдавал две комнаты девушкам. Дальше он втирался в доверие и использовал их для плотских утех, заливая им в уши идею “коммуны, свободной от пуританства”. Томислав часто захаживал в эту квартиру. Там постоянно валил коромыслом каннабиноидный дым. Помимо двух девушек там всегда тусили типы с сухим ртом, красным носом, большими зрачками. Когда грянул ковид, Томислав испытал облегчение. Можно спокойно выдохнуть, не ездить каждый день в офис, не видеть бесящих коллег. Он остался на удалёнке и после первого снятия ограничений. Появилось много свободного времени. Сначала Тома занял себя изучением югославских войн, пытаясь разобраться в событиях, определивших его судьбу. Прочитав 15 книг, прослушав 30 подкастов, просмотрев 20 документалок, расписав по дням битву за Задар, охуев от увиденных ужасов, устав от потока знаний, казавшимся бесконечным, он остановился, поймав себя на одной мысли: чем меньше знаешь, тем крепче спишь. Когда грянул второй локдаун, Тому стало душить одиночество. Он хотел найти девушку, максимально похожую на свою мать по характеру, даже по внешности и чтобы она так же сильно любила его. Оплатив премиум-акк во всех дейтинг-аппах, он свайпал полдня. Злился, что мало кто лайкает, а те, кто лайкает, пишут медленно и неохотно. Сходив на три скучных дейта, что так тяжело ему доставались, Тома удалил все приложения, в очередной раз приуныв. В зимнем локдауне мир был тусклым и безобразным. Иногда краски в мир добавляло курение марихуаны, то, что он ещё год назад презирал. Пытаясь найти мотивацию дальше жить, он вспоминал о своём детстве в Швеции, где всё казалось простым и добрым. Он захотел переехать в Стокгольм как можно быстрее. Тома хотел работать только в Spotify. Он их всячески боготворил и считал наилучшей компанией на этом свете. Сколько раз туда не подавался, всегда приходили отказы. Лишь однажды он получил приглашение на интервью, но там рекрутёр посчитал его слишком мрачным. В мейле с отказом он посоветовал проконсультироваться с врачом. Мы никогда не узнаем, было ли это заботой о незнакомом, причиной отказа или тонким троллингом. Мы лишь знаем, что Тома проигнорировал этот совет, став лишь чаще крутить косяки.

Дисклеймер: Текст рассказа содержит темы насилия, терроризма и саморазрушения, способные вызвать чувство тревоги. Все персонажи и события вымышлены. Если вы или кто-то из ваших знакомых борется с тревожными мыслями и эмоциями, обратитесь за помощью к специалисту. пассажир. часть 1 Судьба человека формируется до его рождения. Но это вовсе не строгая колея, по которой человеку предназначено идти. Напротив, у человека есть возможности жить по своему “Свободному Выбору”. Есть только одна проблема – предначертанное судьбой прошлое тянется шлейфом даже если человек этот “Свободный Выбор” в своей жизни сделал. Судьба То̀мы (полное имя То̀мислав) была нелёгкой с рождения. Он был зачат в одной стране, родился в другой, вырос в третьей и переехал в четвёртую. Его мать Мария бежала из За́дара в первые дни войны в Швецию. Отец, майор местной полиции, ушёл воевать за хорватскую независимость и погиб. После родов Мария устроилась на работу в Стокгольмский Университет уборщицей. Шведский язык ей давался с трудом, а английский тем более, поэтому она дружила только с земляками. Там, в кругу хорватских беженцев, Мария встретила Бо̀шо, во второй раз вышла замуж, и он её уговорил вернуться в Хорватию. Она очень хотела остаться, чтобы у Томы была возможность учиться в Швеции, поступить в универ на бюджет, могла ради этого перетерпеть все мигрантские трудности, но Бошо пугал тем, что её сын идиот и что у него ничего не получится. Вернувшись в Задар в возрасте десяти лет, Томислав стал туземцем на своей родине. В новой школе его стебали за корявый хорватский, от которого “смердит сербским”. Каждый день казался каторгой, переполненной унижений, заглушённой ночами игры в Counter-Strike. Все воспоминания с детства – пожелтевший фингал под глазом, вкус воды вперемешку с мочой из унитаза, боль от хлёсткого удара в пах – остались с ним навсегда. Дома отчим ему постоянно пускал подзатыльники, говорил, чтобы он научился стоять за себя. В конце концов Бошо ушёл от Марии, став беззаботным бездомным на берегу моря. Спустя десять лет он всплывёт в интернете, снимая ТикТоки о том, как жить в кайф, высмеивая скандинавов за то, что те пашут на босса в надежде выплатить ипотеку до смерти. В глазах Томы Бошо такой же мудак, как и все, с кем он сталкивался в своей жизни. Тома сбежал подальше от прошлого учиться на разработчика в Загребе. Судьба подарила ему бриллиант, расплатившись за все невзгоды: айти-индустрия испытывала бурный рост, там было интересно работать, много платили и не было всяких дурацких формальностей типа дресс-кода с отчётностью. По окончанию универа и вечеров онлайн-курсов для самоучек Тома устроился в аутсорс фронтенд-разработчиком. Там он усердно работал, закрывал все задачи отдела и был для своих коллег ярким примером того, с какой страстью можно жить своей профессией. Живя в двушке в центре столицы, он не чувствовал себя королём. Наоборот, его продолжала засасывать топь детских травм. Будучи непризнанным самим собой, Тома пытался компенсировать это тем, что делал всё для того, чтобы получить признание от окружающих. Но что бы он в своей новой жизни ни делал, сколько похвал он бы ни получил, он оставался непризнанным самим собой. В 25 лет Тома решил переехать в Берлин – город со сложной судьбой, что за собой тянет таких же.

а вот ссылка на полный рассказ – приятного чтения https://telegra.ph/pupa-i-lupa-06-16

пупа и лупа. рассказ. часть 5 – “Опять все эти лозунги – давайте объединяться, давайте вместе соберёмся, мы же все за одно, да, бля.” – “Ты прав – эта мысль утопична сама по себе, потому что мы живём по заветам эгоцентризма, заботимся только о себе. В лучшем случае ещё о своей семье. Но мне кажется, что война так сильно нам всем портит жизнь, что эгоцентризм как точка опоры уже не работает, и непонятно работала ли она когда-либо вообще. Но и “хорошие русские”, и “диджитал номады”, и твой друг, “росгвардеец в Луганске”, и бедный сельский пацан, который не глядя пошёл к военкому с повесткой – все они уходят от ответственности, несмотря на то, что они по-разному мыслят и действуют. Потому что у них общий паспорт, общий бекграунд и общая ответственность за всё, что сейчас происходит и будет происходить дальше. И таких примеров много.” – “Ну если бы этот сельский пацан не пошёл бы с повесткой в военкомат – пошёл бы другой. Та же хуйня с росгвардейцем” – “Но это по факту тоже про безответственность. И нет, это не значит, что их всех надо расстрелять или там не общаться с ними, делать им метки неприкасаемых. Но с них есть спрос, с ними нужно разговаривать на эту тему, без обвинений. Может быть не сейчас, но потом.” Пупа немного задумался, затем разозлился, ударил кулаком по столу, чуть не промахнувшись на пьяный глаз, и возразил: “Да блять, как так получается, что войну развязал один старый мудак, с ружьём в чужую страну пошло полмиллиона, а виноваты мы с тобой и впридачу ещё сто сорок миллионов внутри страны и десять миллионов уехавших до войны?!” “С интеллигенции спрос выше, чем с сельского пацана. Но ведь и таких пацанов и девчонок и тех же бабулек полно. Их слишком много, чтобы с них не спрашивать. И решать за них тоже как-то неправильно. Они все умеют читать и писать, слушать и говорить, пусть даже на одном языке, да и тот с трудом, но этого достаточно, чтобы объяснить им то, что им тоже стоит взять ответственность за нашу страну, что они пусть и нищие люди, но люди немаленькие. И одно из условий выхода из нищеты – это та самая ответственность за страну, за государство.” Лупа налил третью стопку, чокнулся с Пупой под тост “за развал Океании” и продолжил: – "Если мы откажемся брать ответственность за Россию, то она распадётся, как пить дать. Ведь нас никто не будет спрашивать, в какой России мы хотим жить, если мы не берём за это ответственность. Это порочный круг, в котором наше общество вечно живёт “старухой у разбитого корыта”, в говне, в постоянном поиске виноватых в этом говне.” Пупа в очередной раз вздохнул. С одной стороны, он хотел бы, чтобы столь тяжкого разговора не было вовсе. С другой, он разделял точку зрения Лупы и тем самым принял ту самую “коллективную ответственность”. – "А нам делать сейчас? Возвращаться шатать режим?”, – резонно спросил Лупу Пупа. – “Сейчас мы ничего не можем сделать, так как находимся во “второй парадигме”. Но мы можем думать, этого у нас никто не отнимет. И думать было бы лучше всем без исключения. При нашей жизни у нас ещё будет момент, когда мы сможем повернуть нашу историю в нормальное русло. Но, смотря сейчас на все слои общества: на либералов, на зэдников, и на тех, кто выбрал не выбирать, – у меня стойкое ощущение в том, что ответственность никто из них брать не хочет. А это значит, что мы обречены на жизнь в, мягко скажем, негативной коннотации.” – “Негативной коннотации, говоришь. Да всем нам пизда, дорогой! Давай будем честны хотя бы друг с другом!”, – Пупа поставил жирную точку в будущем своей страны. Немного помолчав, Лупа вдруг зарыдал, вскочил со стула, бросился к Пупе, обнял его и согласился: "Да, брат, всем нам пизда. России пизда.” И так каждый раз, когда Пупа и Лупа спорили о судьбе родины, выходила залупа. Конец.

пупа и лупа. рассказ. часть 4 Пупа задумался, после чего спросил Лупу: "А разве так не у всех?” – “Про всех не скажу, но почему плохо у нас – потому, что практически каждое из этих событий приводило к откату назад и нашей страны, и тех стран, которые от нас зависели. Хорошие моменты тоже есть, но их меньше, а их влияние не покрывает цену ошибок. Условно говоря, налоговая реформа раннего путинизма не перекроет последствия санкций-2014 и уж тем более этой войны.” – “Ну и?” – “И мне кажется, что в нашей истории народа сводилась к выбору двух парадигм. Первая – этой бездействие при возможности что-либо сделать. В октябре-1917 никто не встал на защиту Дворцовой, хотя всем уже было понятно, что его захватят. Не было ни народных дружин, ни ментов, ни военных, ни интеллигенции. На Болотной и организаторам, и народу нужно было быть жёстче и не идти на компромиссы. Вторая – тоже бездействие, но в невозможности что-либо сделать в момент, когда твоя страна у руля власть имущих идёт не туда. Репрессии Сталина, например. Крепостничество в целом тоже про это. Война с Украиной, наверное, тоже про это. Фишка в том, что событиям второй парадигмы предшествовали события первой. То есть в общей картине они будто переплетены между собой, и в конечном итоге живём, под собою не чуя страны.” – “Ну и-и-и?” – “И я думаю, что причиной всех пиздецов является то, что общество в целом – и индивидумы в частности – не брали ответственность за то, что происходило в нашей стране. И в этом может быть даже есть смысл “коллективной ответственности”. – “А мне кажется, смысл “коллективной ответственности” в том, чтобы так называемый “русский” покаялся, добровольно сложил свою голову на плаху и дал интернет-трибуналу отсечь свою голову.” – “Есть такое, но я это не поддерживаю. Понимаешь, ответственность – это про то, что будущее России должно интересовать в первую очередь нас самих, а потом уже всех остальных. Это влечёт за собой личную ответственность за своё государство и объединение личных ответственностей в ту самую “коллективную”. И эта ответственность должна придавать нам силу, надежду, веру в то, что всё у нас получится – а не забирать у нас эти силы, отягощать нас. Любая ответственность нелегка, но она так же и ведёт к свободе, независимости от внешних паразитов.” Пупа тяжко вздохнул, затянулся картриджем айкоса и ответил: “Да я это понимаю. Не понимаю только, почему другие нации могут не интересоваться политикой и не учавствовать в них, и им ничего за это не будет – а “русские”, то есть “россияне” не могут.” – “Понимаешь ты, наша страна слишком большая для того, чтобы мы не интересовались её политикой. Может быть это даже наша миссия: развивать страну с опорой на здравый смысл. Потому что если мы этого не делаем – а мы этого не делаем – то за руль в конечном итоге садятся беспринципные палачи – коба, пыня, иже с ними – которые ведут страну в бездну, делая плохо не только нам, но и соседним странам, и даже соседям соседних стран. Маленькая диктатура типа КНДР не может нанести такой урон миру, какой сейчас наносит Россия. Как твои любимые Штаты, Китай – на всех их лежит большая ответственность.” продолжение следует ...

пупа и лупа. рассказ. часть 3 Новый Год пацаны встречали вдвоём, ебясь целый день с закусками и оливье. Думая, чем заменить поздравление перзидента, они сошлись на том, что если в 23:57:51 включить "Ламбаду", то ровно в полночь Скриптонит скажет "с праздником, сучки". Почувствовав, что в этот раз под бой курантов желание точно не сбудется, Лупа произнёс тост “за мир без пыни” и чокнулся с Пупой бокалами, в которых плескались остатки пяти бутылок шампанского. Жуя невкусные мандарины – вкусные были раскуплены их согражданами – Лупа шутнул, что сейчас они празднуют день рожденья Бандеры, на что Пупа со смеху выплюнул мякиш от мандаринов Лупе в лицо. – “Пупа, давай сбегаем в “Парму” за ризлингом!”, – предложил алкоголик первой стадии Лупа – “Да какой на хуй ризлинг тебе в Ереване?!”, – подметил Пупа, про себя вспоминая, как в златоглавой Москве можно достать было всё и всегда – “Ну какой-нибудь”, – с охмуревшим лицом брякнул Лупа. Лупа сбегал сам в круглосуточный, но из алкашки там остались лишь две бутылки водки "Kremlin Award”. Отстояв минут десять в очереди коллег-алкашей, расплатившись разбитым айфоном на кассе, он побежал, по дороге споткнулся и едва не разбил друг о друга бутылки. – "Ты хочешь сказать, что сейчас мы будем с тобой пить кремлёвскую водку?!”, – возразил Пупа. – “Другой у нас нет.” После двух рюмок Лупу пробило на мысли о судьбе родины. – “Вот смотри, Пуп, история. История России. На неё можно посмотреть под разными углами. Я вот считаю, что история России это в целом печально. Плохо, грустно, тяжело, страдальческо. Октябрьская революция – плохо. Восстание декабристов – плохо. Контрреформы Александра Третьего – плохо. Опричнина – плохо. Крепостное право – плохо. Смута – плохо. Монголо-татарское иго – плохо. Первая мировая, Крымская, русско-японская – плохо. Вторая мировая – отлично, но сталинизм сделал всё возможное, чтобы мы её проиграли: репрессии, пактом М-Р, позорная русско-финская. А уж что сделали путинист из этой войны – очень плохо. Будапешт-56 и Прага-68 – плохо. Развал Союза – оно было к лучшему, но его последствия – очень плохо. Первая-вторая чеченские – плохо. Болотная – плохо. Отдали Крым – плохо. Вернули Крым – ещё хуже.” Пупа задумался, после чего спросил Лупу: "А разве так не у всех?” продолжение следует ...

пупа и лупа. рассказ. часть 2 Лупа, что последние пару лет только и думал, что “завести трактор”, впопыхах взял билет в Абу-Даби за тысячу евро, вылетел в полночь, и, провалявшись пять дней на койке хостела для бэкпекеров в полном ахуе, улетел в Ереван. Каждый день звонил Пупе. Тот охуел так же сильно, не находил себе места в “новой стране”, но не знал что сделать, дабы война прекратилась. Все деньги с заначки ушли на покупку авто, а у девушки на попечении бабушка, что больна раком. Пупа подался на Global Talent в UK и играл в лотерею на “гринку”, планируя переехать в “нормальное” место. Идею уехать на пмж южнее Кавказа он всячески отвергал, считал Тбилиси и Ереван “оверпрайснутыми отстойниками”. Ближе к осени девушка его бросила за абьюз и насмешки. 21 сентября война дошла и до Пупы. Горизонт планирования его жизни уменьшился до трёх минут. Собрав наспех две сумки за час, он сел в машину и двинул на Верхний Ларс. Там, за десять км до границы, он продал машину за полцены, за эти же деньги купил самокат и доехал до КПП. Там, простояв в живой очереди пять часов с литровой бутылкой воды, он прошёл погранпункт, оказавшись каким-то чудом вне списка призывников. Получив заветный штамп в паспорте от грузинского погранца, Пупа промычал новое для себя слово “мадлоба” и занял последнее место в маршрутке, уехав в Тбилиси. Вчерашний “отстойник” стал “островком безопасности”. Отлежавшись неделю в отеле “Удача” в городе Рустави, Пупа отправился в Ереван, где его уже ждал лучший друг. Лупа только что нашёл двушку на улице Налабандяна. В итоге ребята начали жить вдвоём, как мечтали в юные годы. Спали в одной кровати, договорившись друг к другу не приставать. В итоге Пупа стал обнимать Лупу во сне под флэшбеками былой любви, но после братского апперкота в челюсть он отучился от этой вредной привычки. Пацаны знали, как важно пересобрать круг общения в новом городе и выходить в люди во благо менталочки. Но шёл день за днём, а ахуй в душе пацанов не стихал. В качестве терапевта пацаны выбрали алкоголь. Жизнь зациклилась на треугольнике “поработать–выпить–поспать”. Удушенный чувством вины, Лупа в какой-то момент стал ужиматься в расходах, чтобы скопить на донаты Олесе, чей брат сейчас в ВСУ. Они познакомились в Копенгагене: он был обычным туристом, она по обмену училась в Датской Школе Кино. Возникла любовь, отношения на расстоянии. Олеся вернулась в Киев, они звонили друг другу по вечерам и вот договорились встретиться в Минске, но что-то пошло там не так. В итоге словились два раза в Стамбуле, любуясь друг другом на фоне Босфора, но вскоре решили расстаться. Лупа в последний момент зассал переезжать в Киев, на что Олеся назвала его “нерешительным мудаком”. С начала войны они стали чаще общаться, забыв о взаимных обидах. Олеся всегда говорила Лупе “спасибо" за каждый донат, зовя его в шутку “хорошим русским”. Пупа же звал его долбоёбом, боясь, что в какой-то момент им поднимут аренду, и деньги кончатся. продолжение следует ...

пупа и лупа. рассказ. часть 1 Пупа и Лупа вместе с первого класса. Судьба свела их в саратовской православной гимназии имени преподобного Сергия Радонежского. Их родаки считали себя ортодоксами, а методы их воспитания ушли далеко от общественных норм. Мать Пупы порола его ремнём, когда заставала его за просмотром мультиков от Nickelodeon. Родители Лупы считали насилие бесовством, предпочитая воспитывать сына трудом: от майской картошки до зимней расчистки снега во дворе частного дома. Оба чувствовали себя несчастными и одинокими что в семье, что среди одноклассников – те вели себя перед взрослыми паинькой, а без надзора творили Содом и Гоморру в учебных классах. Так, на почве отвращения к миру земному, они стали крепко дружить, помогая друг другу найти выход из православного ада. Закончив школу, Пупа и Лупа сбежали с Саратова. Пупа поступил в московский РАНХиГС на факультет публичной политики и управления. Лупа уехал в Питер – город своей мечты, поступив в ИТМО на программиста. Хвала соцсетям и сапсану, они всегда были на связи и регулярно ездили друг к другу в гости. Они помогали друг другу в трудные времена, когда огни большого города слепили голодных студентов, а вместо дома родного осталась лишь пустота, из которой лишь периодически доносилось молебное пение. В итоге пяти лет упорной работы Лупа, став программистом-олимпиадником, попал в чёткий криптостартап, где работали шесть дней в неделю по десять часов и платили зарплату «эфирами», в то время, как Пупа начал работать пиарщиком в креативном агентстве с громким названием “Дефолт-Сити”. Пока пацаны строили свою жизнь: влюблялись, нетворкались, расставались, учили английский, пахали, меняли работы и выбирали в каком районе им взять ипотеку, реальность вокруг них мрачнела – медленно, тихо, но беспрерывно. Ребята считали аполитичность зашкваром для лохов, но в то же время смотрели на мир по разному. Лупа считал себя левым, называл себя в шутку “меньшевиком”. Всегда жалел бедных и нищих, вспоминал как тяжело было жить студентом без чьей-то поддержки. Считал, что в России всё будет плохо до тех пор, пока бедняков полстраны, а нищих – четверть. Любил кататься из Питера в скандинавские страны, хотел, чтобы так же жила его родина. Пупа считал себя правым либертарианцем, а всё, что левее – “совковым коллективизмом”, в котором мифическое благо общества выше блага конкретного человека. Считал, что в России лишь две проблемы – коррупция и диктатура, и дайте нам только сменяемость власти да свободу рынка, как в США – и всё будет супер. Топил за анкап и обожал Пашу Дурова. Но оба имели общую цель: жить в открытой, приятной, свободной стране. “Разве человек хочет прожить своё время рабом и холуем?”, – сказал Пупе Лупа однажды в отпуске на Тенерифе. Мечты о некой “прекрасной России будущего”, где все будут счастливы и свободны, всегда были призрачны и ломались при взгляде в окно. 24 февраля канули в лету даже мечты. продолжение следует ...

Написал свой первый рассказ с лирическим героем, отойдя от мемуарной стилистики. Прошу любить и жаловать. https://telegra.ph/denacifikaciya-03-22

корта́сар иногда я думаю о том, как было бы чудесно, если бы жизнь имела такой же сладкий вкус, как валенсийская орча́та, если бы я мог писать так, как писал маэстро Хулио Корта́сар, если бы я мог стать его протагонистом Орасио Оливейрой, пытаясь закосплеить битников, чувствовать себя особенным, будучи на самом деле глупым хипстером, гуляющим по Берлину и смеющимся над своими же друзьями, как я пишу смешные истории о том, как “заяц” выбегает из вагона U-Bahn, удирая от контролёров турецкого происхождения, и ломает ногу, пытаясь пробежаться по эскалатору, размазав одно предложение сквозь пять страниц книги размера 6х9 дюймов в мягкой обложке, доступной на Amazon, но затем я возвращаю себя к реальности, когда уже год идет война, что не имеет срока давности, как и любая война, а до войны было два долбаных года пандемии, а до пандемии было два ёбаных года интеграции себя в другое общество, именуемое идиотами "западным", но я не идиот, поэтому я просто называю его по-другому, точнее никак не называю, и конца этому экзистенциальному ужасу не будет, и каждый пережитый опыт перечеркнёт пиздец из будущего, и все твои невзгоды покажутся мелочами, так думаешь, глядя на бабушку в селе, живущую всю зиму под обстрелами без света и тепла, наверное она рада, что ракета обошла стороной её дом и дочуркину квартиру в Николаеве, хотя маэстро Сартр говорил, что жизнь бессмысленна и беспощадна, и всё равно мы все умрем, так что если уж выбрал жить двойной жизнью, не так, чтобы Business as Usual, а так, чтобы страдать с оглядкой на болевой порог, коли выбрал уехать от берлинской серости на время, так наслаждайся, додик ты несчастный, чувствуй двадцать градусов тепла всеми доступными способами от обоняния до осязания, потягивая кофе без кофеина на террасе фастфуд-забегаловки прямо на набережной, потому что утром солнце может не взойти ... надеюсь, у вас всё тип-топ

зима-23 Летом хочется делиться красками, радостью. Зимой хочется показать семьдесят оттенков серости, соревнуясь с самим собой на предмет раскрытия тёмной стороны жизни. В ноябре смотришь вверх с оптимизмом, мол, в этот раз ты меня не победишь, зимняя хтонь. В феврале как проснёшься, раздвинешь шторы, так хочется по меньшей мере стонать, по большей и вовсе залезть в петлю. По будням гуляю от дома до почты, там отправляю читателям новую книгу. Этой зимой путешествую пó‎ миру в жёлтых конвертах: Франция, Кипр, Латвия, Португалия, Словения, Англия. Умудрился одним из конвертов содрать палец в кровь. Мало того, что опаздываю на вечеринку в честь дня рождения, так ещё надо красную жижу остановить. Может ну её – пусть течёт, оставляя следы на тротуаре, да нет – запачкаю своё пальто, некрасиво. Быстрым шагом иду до ближайшей аптеки. Мимо меня в темпе вальса пролетают берлинцы, стараясь как можно быстрее дойти до тёплого дома. По традиции каждый второй прохожий держит в правой руке бутылочку пива. Я чувствую этот город, будто он – это огромное серое брюхо, которое тихо покачивается под небесами. Или огромный чёрный паук, раскинувший свою паутину в Нойкёльне, в Фридрихсхайне и даже в воде Ландверканала. Бедный паук, вода в реке такая грязная. В аптеке мне обработали рану, наклеили пластырь и даже денег не взяли. Зима тебя учит ценить приятные мелочи, строить из них атмосферу тепла и комфорта: сегодня вот помогли в аптеке, вчера поел вкусный фалафель – завтра любовь расцелует, согреет сердечко. Кто не зимовал, тот ништяка весны не поймёт. По Херманнплатц ходят арабы, чей взгляд словно припорошен неприятным отсутствием мысли. На каждом столбе развешаны плакаты партий к февральской переигровке городских выборов. На плакатах всё те же лица, практически те же лозунги: дайте Гиффай поработать, дайте время Беттине Яраш, дайте CDU пару десятков мандатов, чтобы в Берлине наладить порядок. AFD играет на страхе тревожных берлинцев увидеть удвоенный счёт за электроэнергию. В тусклом цвете кипящий котёл политической жизни кажется суетливым и незначительным. У кого-то февраль-22 растянулся на целый год без конечной даты. У меня получается ощутить смену сезонов – но за весь год не припомню в своей жизни дня, когда я не думал о войне и о том, что будет после её окончания. Иногда думаю о войне полчаса, иногда – три часа. Личная боль не столь тяжела, как боль сочувствия к пострадавшим, боль за них и ради них. Боль, помноженная больной фантазией, продолженная сотней отголосков. Нет ничего выше, чем самая обычная любовь к ближнему. Это то, чему не научат даже самые умные книжки. Весной будет полегче, правда?