Seashell freedom

Далее. В «Халдейских оракулах» сказано: «Не изменяй варварских имён (ονοματα βαρβαρα)» (фр. 150 по Де Пласу). Имеются в виду имена богов. Но почему они варварские? А вот это ключевая штука. Во-первых, потому что перед нами буквальная демонстрация их невыразимости (άρρητος) и непонятности душе, которая их забыла. А во-вторых, потому что у варварских имён богов было конкретное историческое значение. Это так называемые voces magicae. У магических имён богов в античном мире славная история. Они использовались в «Греческих магических папирусах», на дефексионах с проклятиями, и появлялись в эллинистическом религиозном синтезе, например, у гностиков с их Йалдабаофом и Барбело. Вот, например, замечательное из «Большого Парижского магического папируса» (цитировать это надо обязательно сплошным куском, чтобы была ясна специфика этих божественных дыр бул щылов): «Прислушайся ко мне, слушай меня, такого-то, [сына] такой-то, Господи, связавший духом огненные засовы, вращающийся в огне, пентитероуни, стяжавший свет Семесилам, огнедышащий псюринфеу, огнедухий Иао, духовный свет оаи, радующийся свету елоуре, свет прекрасный азаи, Эон ахба, властитель света пеппер препемпипи, огнетелый фноуэниох, светодавец, огнесемянный Арей еикита, приводящий в смятение огнем галлабалба, сила света иаиаио, огневорот пюрихи боосэйа, светодвижец санхероб, приводящий в смятение молнией иэ оэ иоэио, слава света бесгенэте, световзраститель соусинефи аренбарадзей мармарентеу астродама, отвори мне, пропрофеггэ, сметейре мориомотюрэфилба, потому что я призываю ради настоятельной, и острой, и вынужденной необходимости не имеющие нигде места в смертной природе и невыразимые членораздельно человеческим языком или смертной речью или смертным голосом бессмертные, живые и честные имена: hew ohew iww oh hew hew oh ew iww ohhe whe woh ih hw ow oh iew oh woh iew oh ieew eh iw oh ioh whw eoh oew wih wih ew oi iii hoh wuh hwohe ew hia aha eha heeh eeh eeh iew hew oheeoh hew huw oh eiw hw wh wh ee ooo uiwh» (PGM, IV, 467-849, пер. А.В. Петрова). Молитвы и заклинания Греческих магических папирусов и дефексионов лишь на первый взгляд выглядят безумно. На самом деле, всё сложнее. Во-первых, во многих voces magicae вполне сознательно использованы древнеегипетские и семитские корни. Это, собственно, и делает истинные имена богов варварскими. Во-вторых, даже древнегреческие корни, намешанные, казалось бы, хаотично, и, как правило, намеренно искажённые, несут определённую семантику. Например, в «Вызывании Афродиты с помощью сосуда» (PGM, IV, 3209-3254) встречаем: «Радуйся, богиня многославная Илараоух (ἱλαρά – буквально «веселая»)». В-третьих, на дефексионах и магических папирусах часто используется технический приём «технопегнион» (τεχνοπαιγνιον) – графическое написание слов в виде букв, образующих какую-либо фигуру (треугольник, сердце и так далее). В-четвёртых, в voces magicae нередко присутствуют палиндромы, которые, вообще говоря, обычное дело для магии (достаточно вспомнить знаменитое «Sator arepo tenet opera rotas»). В-пятых, часто использовались устойчивые магические формулы. Например, т.н. «Маскелли маскелло» (μασκελλι μασκελλω), т.н. палиндром Абераменто (αβεραμενθωου λερθε ξαναξ εθρελ υοωθνεμαρεβα), вариации Эфесских письмен и т.д. В-шестых, многие варварские имена богов имеют чёткий изопсефический смысл. Изопсефия (ἰσοψηφία) – древнегреческая нумерология. Короче говоря, совершенно ясно, что античная магия – продуманное искусство, требующее специальных знаний от посвящённых. Всё это магическое словотворчество технично и обладает изощрённой структурной логикой. Казалось бы, проще понять происхождение спонтанных ритуальных восклицаний и междометий – «иэою», «иэи», «оаи» и прочих. Наговорили в трансе, подумаешь. Нет, не проще. Именно этот волшебный шум является ключом к пониманию позднеантичной теургической онтологии. Продолжение следует.

Продолжение. Пора пояснять. Греческое слово «σύμβολα», «σύμβολον» переводится дословно как «вместе брошенное», в значениях «знак», «условный сигнал» (например, дым сигнального костра). Но это не просто «символ-знак». Ещё одно из значений этого древнегреческого слова – «пароль». Сюмболонами, среди прочего, у эллинов назывались особые преломленные пополам дощечки, используемые в качестве паролей. Соединяя половинки, можно было понять, что перед тобой «свой». Сюмболоны использовались также в обычае ксении (ξένια), в котором представители двух родов, как правило, из разных полисов обязывались оказывать гостеприимство друг другу и всяческую помощь. А поскольку ксения передавалась по наследству в роду, то необходимо было узнавать незнакомых ксенов из другого рода. Для этого и нужны были пароли-сюмболы. В древнегреческой магии-гоэтии «сюмболы» получили ещё одно конкретное значение. Это были какие-нибудь минералы, субстанции, особые растения, животные, которые использовались в ритуалах симпатической магии. Это пароли, по которым призываемые боги узнают своих. В этом качестве сюмболон перешёл в теургию. Теперь о синфемах. Слово «συνθήμα» дословно значит «вместе сказанное», «совместное речение». Использовалось в древнегреческом языке в следующих значениях: «условные письмена», «шифр», «отличительный знак», «примета», «знамение» и э-э-м… «условный сигнал» и «пароль». Но синфема не вполне синоним символа, хотя в позднем неоплатонизме они всегда используются в одном контексте, вплоть до того, что часто отождествляются. Тут дело тонкое. У них разный конкретно-ритуальный смысл, а философский смысл почти один и тот же. И тут начинается самое интересное. У Прокла в «Комментарии на Алкивиада I» есть параллельное место на вышеприведённый 108-й фрагмент оракулов: «По словам теургов, невыразимые имена богов (ἄρρητα ὀνόματα τῶν θεῶν) наполняют целый космос». Ясно, что синфемы суть имена богов, которыми можно воспользоваться, как паролями, чтобы вернуться к богам. Но эти имена душа забыла, и их следует вспомнить в платоновском анамнесисе. Продолжение следует.

Продолжение. Как известно, определяющее влияние на поздний неоплатонизм оказали так называемые «Халдейские оракулы». Это собрание религиозно-философских речений второй половины II века, созданных при любопытных обстоятельствах. Некий маг Юлиан Халдей ввёл своего сына – Юлиана Теурга, – в медиумический транс и явившаяся тому душа самого Платона надиктовала священную истину. Для позднего неоплатонизма «Халдейские оракулы» стали в прямом смысле Священным Писанием. Этакий языческий «ответ Чемберлену» – тогдашним христианам с Библией. Речения оракулов загадочны, многие места тёмные, да и сами «Халдейские оракулы» отдельным текстом не сохранились, мы их знаем по фрагментам у других авторов – Прокла, Дамаския, Синезия Киренского, Михаила Пселла и прочих. Онтология «Халдейских оракулов» вполне платоническая по структуре. Это всё та же триада: Единое (в оракулах – Отец), Ум-Нус и Мировая Душа, которая в оракулах персонифицирована богиней Гекатой. Ниже расположен материальный космос, который объемлется Мировой Душой. Геката, и раньше-то бывшая богиней лиминальной, ко временам II века общепризнано стала богиней колдовства и магии. Согласно «Халдейским оракулам» нашим миром заведует богиня магии. Мы живём в её колдовском мире. И тут важнейший для нас момент. Огрубляя, можно сказать, что любой платонизм это иерархическая, эманационная система: от верхнего Первоначала вниз нисходят истечения (απόρροιες) с уровень на уровень. Каждая нижняя онтологическая ступень является следствием предыдущего уровня-своей причины. Этажей может быть много, каждый из них организован, как правило, по принципу триад. Так вот. В платонизме от Платона до Плотина основным мироустрояющим принципом были идеи. Идеи, эйдосы, логосы, которые сеял в мир демиург, оформляя его. Это световидные, умные энергии Первоединого, которые как раз и ухватывались в медитативном созерцании, буквально умо-зрением. Таким образом, медитирующий философ и возвращался умом к Нусу, в свою духовную отчизну. Ведущим каналом восприятия был визуальный, пусть это был и взгляд ума. Но в «Халдейских оракулах» всё радикально меняется. Этими речениями утверждается следующее: «Отчий Ум, который мыслит умопостигаемое и облекается в невыразимую красоту, рассеял по миру символы» (фр. 108 по Де Пласу и Рут Майерчик). И далее: «Отчий ум не принимает во внимание желание души вернуться к нему до тех пор, пока она не выйдет из забвения и не изречет слово (ῥῆμα), припомнив (μνήμην ἐνθεμένη) Отчую священную синфему» (фр. 109). Продолжение следует.

Свист Гекаты Собрание волшебных вещей, как медиаторное место встречи с нуминозным. Собрание вещей, как магический ритуал. Но как работает ритуал? Как устроена экстатическая онтология? Тема настолько огромная, что я решусь показать лишь несколько античных примеров. Обратимся к позднему неоплатонизму, как наиболее артикулированной магической системе. Начиная с Ямвлиха, неоплатонизм из добропорядочной созерцательно-умозрительной системы превращается в корибантствующую теургию – в теорию и практику магии, достигая своей вершины у Прокла Диадоха. Сменилась сама духовная техника. Если ещё Плотин практиковал вполне себе платонические по происхождению медитации, то уже Ямвлих в своём трактате «О египетских мистериях» заговорил совсем о другом: «…ведь не мысль связывает теургов с богами: в таком случае что препятствовало бы людям, занимающимся теоретической философией, вступать в теургическое единение с богами? На самом же деле это не так. Теургическое единение дают свершение неизреченных и богоугодно осуществляющихся превыше всякого мышления дел и сила мыслимых только богами невыразимых символов. Именно потому мы и не свершаем эти дела при помощи мышления. Ведь тогда их осуществление будет чисто умным и зависящим от нас, а ни то ни другое не является истинным. Ибо, даже когда мы не мыслим, синфемы сами по себе делают свое дело, и неизреченная сила богов, к которым восходят эти знаки, узнает свои изображения сама по себе, но не потому, что побуждается нашим мышлением» («О египетских мистериях», II, 11). Пер. Л.Ю. Лукомского. Что такое синфемы поясню позже, а пока стоит уточнить, что такое «неизреченное». Какие-нибудь неизреченные восторги под сенью пенных струй тут совершенно ни при чём. Слово «неизреченное» (απόρρητος), помимо житейских смыслов, имело чёткое мистериальное значение. Во-первых, это нечто запрещённое к разглашению, табуированное, помещённое под обет молчания. Например, то, что происходило в эпоптее Элевсинских мистерий. А во-вторых, это то, что и невозможно выразить ни словами, ни образами. Например, то, что происходило в эпоптее Элевсинских мистерий, э-э-м… В XIX веке среди учёных модно было пренебрежительно отзываться о магических увлечениях поздних неоплатоников. Дескать, рациональная античная философия на старости лет впала в маразм и предалась постыдным суевериям. Сейчас, конечно, никто так уже не считает в научном мейнстриме. Изучение теургии в её связи с эллинистическим религиозным синкретизмом – ныне бурно развивающая область религиоведения и антиковедения. Написано большое количество научной литературы, но останавливаться на всём этом я не стану, даже бегло. Как я уже сказал, попробую осветить лишь некоторые моменты. Продолжение следует.

Выложу постепенно свою старую большую статью о теургии, интегральную для большинства тем и постов в моём Telegram-канале:

Сущностное свойство ума – отсутствие машинальности. Не менее важное качество ума, непростое для понимания: аутоматизм-самодвижность. Автомат не машина. Автомат не машинален. Аутоматон (αυτόματον) свободен. Но эта свобода не имеет отношения к спазматической воле. Древние уподобляли божественный Нус (Νοῦς) Солнцу: Ум представляет собой шар интенсивностей, вращающийся в себе; Ум испускает свет и непредсказуемые протуберанцы смысла – emanationes (απόρροιες). Таков же и ум человеческий – его lumen naturalis есть световая свобода и поэтическая спонтанность. Ум танцует и распевает гимны огню. Логика по онтологическому статусу ниже ума и пребывает на внешней орбите. Хотя ум и не противоречит логике, но в ней не нуждается. Уму вообще не свойственна нужда. Но всё же природа ума семиотична. Даже божественный Нус значит – указывает и даёт топос апофатическому Первоединому, данному уму, как отсутствующее присутствие Духа. Поэтому Нус уже есть пневматическая первоматерия – непротяжённая среда духа. Не стоит спешить объявлять знаковость Нуса примордиальной нуждой. Даже уму человеческому дарована способность превращать нехватку в просвет и в пустоту-впускание. Ум обладает своим непротяжённым пространством – особой колышащейся средой. Ум стихиален. Но ум обычного человека захвачен тёмной гравитацией Иного. По словам платоников и гностиков ум пленён рефлексией – влечением к самопознанию через Другого, через усмотрение себя в чёрном зеркале нижних вод. Этот нарциссизм и двойничество порождаются эротической нехваткой – утратой природного изобилия ума. Что будет значить ум и на что он обратит свой эрос зависит от его тонкого настроения: либо ум пребудет живым символом – магическим сюмболоном (σύμβολον) верхней бездны Первоединого, либо своим тропосом (τρόπος) превратиться в троп нижней бездны материи. Но бытийная топология невообразимо сложна. И кто знает, возможно, онтологический проодос (πρόοδος – «нисхождение») способен стать мистериальным катабасисом (κατάβασις).

Далее. Слово συριγμός («сюригмос»). Образовано от глагола συρίζω («сюризо»). Словарные значения: «свист», «шипение змеи», «свистящее дыхание с хрипом при болезнях органов дыхания». Συριγμός – слово однокоренное с σῦριγξ (сиринга, сиринкс – «продольная флейта, свирель, в том числе флейта Пана»). Вполне вероятно, автор PGM имел в виду и оргиастический, хтонический смысл авлетики. Пятым по счёту в списке идёт слово ὀλολυγμός («ололюгмόс»). Это существительное образовано от глагола ὀλολύζω («ололюзо»). Слово звукоподражательное и основное значение его: «громкие вскрики-восклицания, прежде всего женские, во время ритуалов – молитв, жертвоприношений, радений и т.д.». В этом ритуальном смысле ὀλολύζω встречается уже у Гомера. Например, Пенелопа молится Афине о спасении сына и завершает молитву вскликом-ололюгмосом («Одиссея», IV, 760 – 767). Но особенно интересно, что в «Аргонавтике» Аполлония Родосского, в этой эпической поэме чрезвычайно популярной в поздней античности, ололюгмос уже чётко связан именно с Гекатой. Процитирую фрагмент, который я уже как-то приводил в связи с другим контекстом: «…Хворост [Язон] зажег, и из смеси потом сотворил возлиянье, Громко на помощь в борьбе Гекату-Бримо призывая. К ней воззвав, устремился он вспять. Заклинаниям внемля, Из сокровенных глубин поднялась она, ужас-богиня, К жертвам Язоновым. Всю кругом ее обвивали Страх наводящие змеи, ветвями увенчаны дуба; Факелов вмиг засверкали огни без числа; залилися Сразу подземные псы вкруг богини пронзительным лаем; Затрепетали луга придорожные; подняли вопли (ὀλολύζω) Нимфы речные, средь топей живущие, что постоянно Там у болотистых мест Амарантского Фазиса кружат» («Аргонавтика», III, 1210 – 1220). Пер. Г. Ф. Церетели. Не менее интересно слово шестое по списку – «мюгмόс». Существительное μυγμός образовано от глагола μύζω («мюзо»). В словаре Лиддела-Скотта приводятся следующие значения этого слова: «бормотать, ворчать, стонать, охать, рычать, производить губной звук μύ (тоже что-то такое невнятно бормочущее, и даже всхлипывающее). В словаре Дворецкого μυγμός – это «вздох, сопение, храпение». Примерно понятно, что это за звук. Этакие вздохи, сопяще-постанывающие, как у человека, которому снится всякая дрянь. У слова μυγμός есть выраженный хтонический контекст, известный в античности любому мало-мальски образованному человеку. Этот звук издают спящие Эринии в «Эвменидах» Эсхила («Эвмениды», 94 – 143). Призрак окаянной Клитемнестры, мужеубийцы и прелюбодейки, заколотой собственным сыном Орестом из мести за любимого отца, является во сне Эриниям и начинает их яростно будить. Те от такого кошмара начинают издавать во сне звуки мюгмоса (а кто бы не начал?), в конце-концов становящихся пронзительными. И потом спрсонок бросаются исполнять свои служебные обязанности с тяжким, звероподобным рвением. Геката связана с Эриниями. Мюгмос в PGM очевидно отсылает к этому образу у Эсхила. И последнее, что стоит прокомментировать во фрагменте из PGM – это тринадцатый в списке звук – φθόγγος ἀναγκαστικός («фтонгос анантикос»). Дословно: «звук ананковый». Речь идёт не просто о «необходимости», а о хтонической богине судьбы Ананке.

Античная магия была связана не только с визионами, но и в значительной степени с аудиальными феноменами. Об этом я расскажу подробно в другой раз, позже, а пока обращу внимание на один момент. В Греческих магических папирусах (Papyri Graecae Magicae – PGM) в молитве богине Селене-Мене (ассоциированной с Гекатой) есть одно показательное место. Звуки, сопровождающие эпифанию богини, характеризуются специфическим свойством. Они не просто жуткие, они буквально физиологичные и этим внушающие содрогание. Это свойство потусторонних звуков было общим местом в античности со времён Гомера. Для понимания этого рассмотрим фрагмент из молитвы Мене подробней: καὶ ἔστιν σου: ὁ α΄ σύντροφος τ[ου̑] ὀνόματος σιγή, ὁ β΄ ποππυσμός, ὁ γ΄ στεναγμός, ὁ δ΄ συριγμός, ὁ ε΄ ὀλολυγμός, ὁ ϛ΄ μυγμός, ὁ ζ΄ ὑλαγμός, ὁ η΄ μυκηθμός, ὁ θ΄ χρεμετισμός, ὁ ι΄ φθόγγος ἐναρμόνιος, ὁ ια΄ πνεῦμα φωνᾶεν, ιβ΄ ἦχος [ἀ]νεμοποιός, ὁ ιγ΄ φθόγγος ἀναγκαστικός, ὁ ιδ΄ τελειότητος ἀναγκαστικὴ ἀπόρροια (PGM VII, 767 – 779). Первый спутник твоего имени – шёпот; второй – поппизма; третий – стон; четвёртый – шипящий свист; пятый – ритуальный восклик; шестой – стонущее сопение; седьмой – лай; восьмой – бычий рёв; девятый – ржание; десятый – гармоничный звук; одиннадцатый – звучащий ветер; двенадцатый – шум, порождающий ветер; тринадцатый – звук неизбежности; четырнадцатый – совершенство неизбежной эманации. Перевод мой. Дело в том, что некоторые названия для звуков из этого списка непереводимы на русский язык односложно. Их надо подробно объяснять. Чем и займёмся. Второй по списку звук, сопровождающий эпифанию Мене – поппизма, поппизмос (ποππυσμός). Я вообще решил оставить это слово без перевода. В русском языке такого слова нет, но оно есть в некоторых европейских (через латинское «poppysma»), в частности в английском языке (poppysmic), хотя слово это и редкое. Ποππυσμός образовано от глагола ποππύζω («поппюзо») со значениями: «чмокающий звук», «плохая игра на флейте, когда слышно дыхание или звуки губ». Но прежде всего, это особый звонкий губно-губной дрожащий звук, нечто вроде громкого поцелуя. Таким звуком понукают лошадь. В русской традиции коневодства есть старинное словечко, специальный термин для обозначения посыла лошади громким губным причмокиванием: «мызгать» – вот это и есть поппизма. В античности специфическим звуком поппизмы (что-то вроде английского «tut tut») обычно пытались отвести удар молнией. Было такое бытовое суеверие. Окончание следует.

В тропичности и намёке знака есть роскошь прокрастинации. Троп не репрезентирует. Знак – это, прежде всего, просто вещь. Вещь просто есть. Вещь есть то, что она есть. Но круг этой тавтологии разъят пространством-впусканием, а в центре – мерцание просвета. Вещь – это топос. И одним из проявлений зазорности знака является его тропичность. Иносказание указывает на «ино-», на Иное. Но в самом тропическом намёке явлено щажение (Schonen). В намёке означаемое-Иное присутствует своим отсутствием. Значение знака ненавязчиво. И сам троп изобилует – смыслами, схоластическим временем свободы, пространством обитания. Троп и есть знак изобилия. Бытийное богатство проявляет себя особой темпоральностью – досужей прокрастинацией схолэ (σχολή). Знак прокрастинирует. Знак не спешит значить.

Окончание. Итак, триптамины. Гомеостаз, баланс, торможение, сон, видения. Эндогенные триптамины со всем этим как-то связаны. Человек, адаптированный к реальности, с реальностью встречаться не должен. Если примат встречает леопарда, то это плохая адаптация. Ещё Фрейд утверждал, что принцип удовольствия лишь модулируется, корректируется принципом реальности. Мы спим и видим сны. Сновидческая реальность – наше онтологическое место. Однако в нашей культуре сон – символ зла и плена, а бодрствование – образ свободы. Но если эндогенные триптамины являются виновниками нашего ежедневного транса, то утратив убаюкивающий баланс этих моноаминов, человек наяву столкнётся с реальностью. Человек проснётся. Но реальность чужда нам. Истина убивает. Зачем держаться за такую истину? Такая честность восприятия и понимания – всего лишь навязчивая идея, пусть и единственно верная. В истине человека удерживает обсессия подлинности. Истина – это когнитивное расстройство. Истина – это депрессия. Если симпатии к алхимии являются плодом активного воображения, то почему бы не отпустить аналогии на волю? Жизнь – говно. Мир – говно. Кто из людей вменяемых станет с этим спорить? Но навоз удобряет землю, делая её сырой, тучной и плодородной. Жизнь не ведает стыда. Она растит свои стихи из всякого сора. Сон живых существ, липкий и временами пованивающий, алхимически оборачивается пьянящим экстазом. И для этого нам, причастным эндогенному волшебству, довольно и экзогенного триптофана. И если мы созданы из вещества того же, что наши сны, то, может быть, выход к свободе в другой стороне? Может быть, двери восприятия открываются в глубине онтологического сна? Там, где родина поэзии и откуда приходят боги.

Продолжение. Для понимания этих бессвязных связей обратимся к когнитивной симптоматике при так называемых тоскливых или меланхолических депрессиях. В риторических целях я вынужден буду пренебречь психиатрической нюансировкой и говорить стану обобщённо. Сознание человека в меланхолии охвачено мрачной тотальностью. Если человек принял свою депрессию, свыкся с ней, то производит он впечатление гнетущее, почти пугающее. Человек буквально становится протемнённым «архатом». Он ощущает себя единственным взрослым среди неразумных детей. Он – одинокий нормальный среди буйно помешанных. Он – единственный атеист среди верующих. Он – зрячий среди слепых. Он – пробуждённый. В его глазах – Ночь мира. Человеку в депрессии открывается истина. Истина как таковая. Бога нет, смысла бытия никакого нет, и жизнь не стоит того, чтобы быть прожитой. Человек пробуждённый непосредственно переживает мир таким, каков он есть на самом деле – серой пустыней. В материальном мире нет места человеку. Да и человечности никакой нет. Человек есть просто скопище молекул, управляемое законами термодинамики, властвующими над Вселенной. Более того, симптоматика синдрома дереализации может говорить о том, что даже естность и бытийность чего бы то ни было суть всего лишь эндогенные ощущения. Телесная, мясистая реальность вещей окружающего мира внезапно исчезает у человека с дереализацией. Дело, разумеется, не в солипсизме. Просто так называемый человек нормальный пребывает в коконе психического гомеостаза, захватывающего и перцепцию. Прорыв этого пузыря и есть депрессия. Нейромеханизм возникновения депрессии до конца не изучен. На сегодняшний момент существует несколько приоритетных гипотез возникновения депрессий: моноаминовая гипотеза, нейротрофическая, глиальная и их комбинации. Я же остановлюсь на самой старой гипотезе – моноаминовой. Она давно уже стала классической. На её основе действует целая фармаиндустрия. Моноаминовая концепция, как известно, постулирует, что развитие депрессии связано с дефицитом в ЦНС моноаминов: дофамина, норадреналина и серотонина. И если ингибировать обратный захват нейротрансмиттеров, а также ингибировать действие моноаминоксидазы по их разрушению, то количество моноаминов в мозгу увеличится и таким образом наступит облегчение депрессивной симптоматики. Однако, добросовестности ради следует сказать, что летом 2022-го года в журнале «Molecular Psychiatry», тоже вполне авторитетном, вышла статья, ставящая под серьёзное сомнение почтенную моноаминовую теорию. Статья довольно убедительная. Не рискну приводить нейробиологические аргументы в защиту серотониновой теории. Но, как положено обскуранту, сошлюсь на феноменологию, которая даёт понимание, что начало ремиссии при депрессии переживается, как лёгкое ИСС, вызванное триптаминовым вторжением. Окончание следует…

Продолжение. В алхимии, в этой древней науке, как известно, одним из ключевых элементов учения и, тем более, практики является понятие Прима материя. Не спрашивайте, что это такое. Я сам толком не знаю. Знать в современном научном смысле, что такое прима материя – неполезно для души и чувства юмора. Понятно, что это материя как таковая – хора, хюле. То, что всё принимает в себя. То, из чего всё. Да и довольно об этом. В аспекте лабораторной работы алхимики, кроме того, писали о так называемом первовеществе Великого Делания. Но писали темно о тёмном, конечно, всё как положено. Каждый алхимик должен сам найти первовещество, в этом вся затея. Но подсказок и намёков адепты оставили достаточно много. Общим местом в трактатах было утверждение, что первовещество Делания это нечто конкретное, вполне осязаемое – какой-то минерал или химический препарат. То есть, это уже не отвлечённое понятие. Встречается эта штука повсеместно, и, кроме того, первовещество – нечто неприглядное, презренное. Прима материи алхимики давали многочисленные пышные имена, так называемые декнамены. В «Алхимическом Лексиконе» Мартина Руланда приводится 50 наименований Прима материи. Например: «20. Молоко девственницы или смоковница, ибо сообщает оно вещам цвет белый, сладость, вкус нежный и свойства целебные». Или вот: «42. Душа и Небо элементов». И одновременно: «38. Навоз, ибо удобряет он землю, делая её сырой, тучной и плодородной». И прекрасное: «45. Разложившиеся Отбросы». Я далёк от того, чтобы приписывать алхимикам знакомство с индолом и триптофаном. И уж тем более не спешу отождествлять прима материю с фекалиями. Я даже не уверен, что дело в неоплатонических аналогиях. Но мне кажется, что моя метафора точна, насколько вообще может быть точен троп. Продолжение следует…