Дизайн-лекторий Ольги Косыревой

А вот и третья. Сборник LIVING IN: современные шедевры жилой архитектуры. Книга создавалась в сотрудничестве с дизайнерской платформой Openhouse. Шестилетняя работа редакторов и фотографов вылилась в интерьерную квинтэссенцию: в книге представлены истории архитекторов и жителей самых замечательных и вдохновляющих жилых пространств по всему миру. Тут и глинобитный дом Джорджии О'Киф в Нью-Мексико, розовый Casa Pedregal, спроектированный Луисом Барраганом, и чувственная архитектура студии и мастерской Джорджа Накашимы в Нью-Хоупе, и дом Кандинского/Клее по проекту Вальтера Гропиуса. Бонусом – размышления о природе, традициях и роли личности от Фернандо Карунчо (знаменитый ландшафтный архитетктор), Акселя Вервордта и Джона Поусона.

Есть ещё как минимум три книги, которые для меня являются источником при изучении именно лучших вилл и особняков 20-го века. Это Living in, Modernist Icons и The Iconic British house. Показываю сначала две последние. Modernist Icons. Midcentury Houses and Interiors – совсем новая книга, вышла осенью 2023-го года в издательстве Gestalten. И это не просто сборник с описанием почти 40 (!) вилл, но и исследование, попытка систематизировать модернистские шедевры по обе стороны Атлантики, рассказать про их архитектуру и интерьеры. Имена – на любой вкус: от Фрэнка Ллойда Райта до Жана Пруве, от Ле Корбюзье до Паулу Мендеса да Роша, от Филиппа Джонсона до Оскара Нимейера. The Iconic British House – тоже новая книга, но уже про самые выдающиеся дома Великобритании 20-го и 21-го века – тут большой временной и стилистический разброс: начиная с 1900-х и заканчивая современной архитектурой, все задокументировано знаменитым фотографом Ричардом Пауэрсом.

А этой книгой я очень дорожу. Потому что здесь какое имя ни возьми – открывается целый мир. А имен десять, и домов тоже десять. Signature Houses, – чудесный сборник интерьеров великих итальянских архитекторов и дизайнеров XX-го века. Кроме фото, еще и тексты хорошие, что, как вы знаете, не всегда бывает в западных альбомах. И это люди, чье творчество надо изучать, если называешь себя дизайнером: Карло Моллино (его квартира на обложке) Этторе Соттсасс Карло Скарпа Освальдо Борсани Пьеро Форназетти Габриэла Креспи Витторио Вигано Она в нашем книжном магазине есть в наличии. Контакт для связи в телеграме — Екатерина Тиран @ekaterina_tiran Или пишите нам в вотсап по ссылке: https://wa.me/message/Z7TMGRZVODTAF1

В комментариях к предыдущему посту только один человек правильно назвал все эти знаменитые виллы. Конечно в Каракас, может, мы никогда и не попадем (и я там не была, хотя из-за одной виллы Джо Понти бы поехала), но это же не значит, что эти проекты нам недоступны. Благодаря книгам мы можем их изучать, рассматривать, обдумывать, не уткнувшись в экран, тем более маленький телефонный, а листая высококачественно напечатанные крупноформатные книги. Не понимаю, почему многие не видят разницу или недооценивают ее. Книги же не только приятно иметь, но в них можно увидеть то, что не выложено нигде в интернете. Например, знаменитые интерьерные фотографы свои архивы никуда в сеть не сливают и за соблюдением авторских прав тщательно следят, так что их фотографии можно увидеть только в журналах или книгах, а в интернет они не выкладывались никогда и поэтому их вообще нигде нельзя найти, ни в инсте, ни в пинтересте. Так что я уверена, что книги — это источник эксклюзивной информации. На фото: моя библиотека.

Вчера я напомнила вам про виллу Освальдо Борсани, но никто не ответил на вопрос, зачем дизайнеру посещать такие места. А ведь это тот самый трехмерный учебник, это интерьеры первого класса, где все элементы индивидуальные, где виртуозная работа с камнем, металлом, деревом, цельные проекты, которые можно и полезно увидеть целиком, включая туалеты. Чтобы понять, как мыслили и строили лучшие дизайнеры и архитекторы 20-го века. И у вас, может быть, нет сейчас таких заказов и таких клиентов, но чтобы к ним идти, надо начинать делать шаги. Надо постепенно вводить в свои проекты, предлагать какие-то решения, подсмотренные не в пинтересте, а у гениев. Иначе так и будет у вас в портфолио не дизайн, а просто ремонты. Узнаете ли вы эти дома, что на фото?

В соседних дружественных каналах начался прогрев миланской темы: админы показывают мебельные новинки, которые можно будет увидеть на ISaloni 2024. Однако вне контекста эти новости не очень работают. А вот собирать себе в папку новые вневыставочные площадки имеет смысл. Это самое интересное. Я вам уже рассказывала, какую фантастическую локацию выбрала Alcova: villa Borsani – это шедевр, и туда можно будет попасть! И такие места манкие, вероятно, появятся еще, и увидеть их можно благодаря ИСалони. А зачем их видеть дизайнеру, как думаете? Чем хорошо, что Alcova там будет?

В интерьерной сфере нет более закрытого и консервативного жанра, чем шале. При словах “домик в Альпах” все мы примерно представляем, что это. Гений места в данном случае не просто учитывается, он прямо-таки довлеет. Хочу вам показать интересный проект, где вдохновляющая география не одна, а две – это шале в Альпах, но хозяину явно милее горы Тибета. Авторы – студия A Work of Substance – аккуратно ввели в альпийскую архитектуру множество примет другой культуры – от решетчатых балюстрад, как в монастыре Друкгьел Дзонг в Бутане, до японской ширмы и общего вервордтовского ощущения ваби-саби. Получился такой гималайско-альпийский замес, и он отличный.

А парижане в этом месяце вовсю обсуждают новую чайную (salon de thé), пристроенную к старейшему в городе кафе – Le Procope (1686). Удивительно, что кафе, принимавшее просветителей (Дидро и Вольтера) и революционеров (Марата и Робеспьера) до сих пор работает и, в общем-то, не сильно изменилось. Создать рядом новое пространство “в том же духе” – какая ответственность! Но проект поручили молодому дуэту Виржини Фридманн и Дельфин Версаче (вошедших не так давно во французский список AD100). Как пишут журналисты, от студии дизайнеров в Сен-Жермен до “Прокопа” всего несколько шагов, но авторам пришлось пройти длинный путь. “Только не стилизация, только не Диснейленд – нам нужна была настоящая история”, – рассказывают девушки и доверительно сообщают, что работали с деталями и темами, которые вряд ли встретятся им в других проектах: виртуозная обработка массива, шинуазри, сложнейшие деревянные панели и молдинги. Для пола в точности повторили рисунок мраморного пола одного из дворцов в сицилийском городе Ното – поскольку основатель кафе Франческо Прокопио деи Колтелли был сицилийцем. Для декора потолка пригласили специалистку по мраморной бумаге – эти кессоны расписаны вручную. Выложились по полной. В связи с этим проектом вспоминается известная история, рассказанная Петром Вайлем: «Берт Ланкастер вспоминал, как Висконти требовал на съемках «Леопарда», чтобы платки в комоде были высочайшего качества и с монограммами князя Фабрицио ди Салина. Зачем, когда герой лишь выдвигает ящик, но ничего не достает? Миланский аристократ Висконти ответил нью-йоркскому плебею Ланкастеру: «На платки с монограммами вы будете смотреть по-другому».

Я вчера про музей Булгакова в Киеве написала два слова, и фотографии старые свои нашла. И когда я глянула в них — я просто дара речи лишилась. И полезла в словарь, обновить для себя значение слова «импринтинг». Потому что мне кажется, это чистый он: шаблон поведения, сформированный чём-то ранее увиденным и неосознанно повторяемый. Потому что я, хоть и была многократно в этом музее, но уже давно, и помню его в общем, не в деталях. А теперь посмотрела на фото, посмотрела на свой кабинет — и улыбнулась 😀 Улыбнитесь и вы. И посмотрите по сторонам — чем вы окружили себя? Какой шаблон поведения повлиял на то, что вас окружает дома?

Алексей, Елена, Тальберг и Анюта, выросшая в доме Турбиной, и Николка, оглушенный смертью, с вихром, нависшим на правую бровь, стояли у ног старого коричневого святителя Николы. Николкины голубые глаза, посаженные по бокам длинного птичьего носа, смотрели растерянно, убито. Изредка он возводил их на иконостас, на тонущий в полумраке свод алтаря, где возносился печальный и загадочный старик бог, моргал. За что такая обида? Несправедливость? Зачем понадобилось отнять мать, когда все съехались, когда наступило облегчение? Улетающий в черное, потрескавшееся небо бог ответа не давал, а сам Николка еще не знал, что все, что ни происходит, всегда так, как нужно, и только к лучшему. Отпели, вышли на гулкие плиты паперти и проводили мать через весь громадный город на кладбище, где под черным мраморным крестом давно уже лежал отец. И маму закопали. Эх... эх... Много лет до смерти, в доме N_13 по Алексеевскому спуску, изразцовая печка в столовой грела и растила Еленку маленькую, Алексея старшего и совсем крошечного Николку. Как часто читался у пышущей жаром изразцовой площади "Саардамский Плотник", часы играли гавот, и всегда в конце декабря пахло хвоей, и разноцветный парафин горел на зеленых ветвях. В ответ бронзовым, с гавотом, что стоят в спальне матери, а ныне Еленки, били в столовой черные стенные башенным боем. Покупал их отец давно, когда женщины носили смешные, пузырчатые у плеч рукава. Такие рукава исчезли, время мелькнуло, как искра, умер отец-профессор, все выросли, а часы остались прежними и били башенным боем. К ним все так привыкли, что, если бы они пропали как-нибудь чудом со стены, грустно было бы, словно умер родной голос и ничем пустого места не заткнешь. Но часы, по счастью, совершенно бессмертны, бессмертен и Саардамский Плотник, и голландский изразец, как мудрая скала, в самое тяжкое время живительный и жаркий. Вот этот изразец, и мебель старого красного бархата, и кровати с блестящими шишечками, потертые ковры, пестрые и малиновые, с соколом на руке Алексея Михайловича, с Людовиком XIV, нежащимся на берегу шелкового озера в райском саду, ковры турецкие с чудными завитушками на восточном поле, что мерещились маленькому Николке в бреду скарлатины, бронзовая лампа под абажуром, лучшие на свете шкапы с книгами, пахнущими таинственным старинным шоколадом, с Наташей Ростовой, Капитанской Дочкой, золоченые чашки, серебро, портреты, портьеры, - все семь пыльных и полных комнат, вырастивших молодых Турбиных, все это мать в самое трудное время оставила детям и, уже задыхаясь и слабея, цепляясь за руку Елены плачущей, молвила: - Дружно... живите. Но как жить? Как же жить?

Люблю Булгакова, всегда, когда хочется почитать что-то для души, достаю с полки или Бродского, или Бунина, или его. Вчера был как раз такой вечер. Заодно и фотографии старые перелистала — как я последний раз была в Киеве в конце февраля 2020 года, за две недели до пандемии и за два года до войны. Красивый город, душевный и близкий, в том числе благодаря живущим там людям и благодаря Булгакову. Перечитайте, это написано 100 лет назад про события 100-летней давности, а упоминаемая церковь и Андреевский спуск, названный у Булгакова Алексеевским, у меня на первых трёх фото. А четыре последних — это дом-музей Булгакова в Киеве, где я была много раз, и все время с восторгом и как будто впервые. Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй. Был он обилен летом солнцем, а зимою снегом, и особенно высоко в небе стояли две звезды: звезда пастушеская - вечерняя Венера и красный, дрожащий Марс. Но дни и в мирные и в кровавые годы летят как стрела, и молодые Турбины не заметили, как в крепком морозе наступил белый, мохнатый декабрь. О, елочный дед наш, сверкающий снегом и счастьем! Мама, светлая королева, где же ты? Через год после того, как дочь Елена повенчалась с капитаном Сергеем Ивановичем Тальбергом, и в ту неделю, когда старший сын, Алексей Васильевич Турбин, после тяжких походов, службы и бед вернулся на Украину в Город, в родное гнездо, белый гроб с телом матери снесли по крутому Алексеевскому спуску на Подол, в маленькую церковь Николая Доброго, что на Взвозе. Когда отпевали мать, был май, вишневые деревья и акации наглухо залепили стрельчатые окна. Отец Александр, от печали и смущения спотыкающийся, блестел и искрился у золотеньких огней,и дьякон, лиловый лицом и шеей, весь ковано-золотой до самых носков сапог, скрипящих на ранту, мрачно рокотал слова церковного прощания маме, покидающей своих детей.