А. Прошаков. Прием стеклотары

#рассказы_прошаков Французский дневник (отрывок) Почему над Бордо самая большая луна — это знают все. Просто этому городу повезло. Всего-навсего он просто ближе всех на этой Земле к ночному светилу. Даже Джомолунгма дальше от Луны — причём намного дальше. Позолоченная ее светом Богородица, парит над площадью Пей-Берлан. Смотря глаза в глаза, друг другу о чём-то разговаривают. Но это так высоко, что не разобрать, о чём идёт речь — то ли о прошлом, то ли о будущем. Но даже если ей с трамвайной остановки крикнуть: — Что ты сказала? Повтори, я не расслышал, — Богоматерь ответит: — А какая разница? Вы же так и не научились пользоваться Знанием... — Ну даа, есть такая беспечность. Но не убивать же нас за это, — ворчим мы в ответ. И вот что интересно: всем интересующимся она отвечает на понятном им языке. Мне — на русском. Говорю, потому что слышал ответы рядом вопрошающим и на украинском, и даже на арамейском. Вот так мы и живём тут, в Бордо, осенью. Тут всё сверх оверсайз: в маршрут № 1 может войти миниатюрная девушка в огромном свитере. Таком огромном, что кажется — вслед за ней войдут две сгорбленные старушки, продолжающие на ходу, без остановки, вязать свитер внучке. Ну, как обычно у нас в России: соревнуются, кто из них больше любит внучку — бабушка по отцовской или по материнской линии. На что уж казалось, в Бордо самая скромная — это осень. Тактичная и мягкая, миниатюрная, словно на диете. В общем, мадам изящных манер, безупречна и не капризна. Но есть у неё один грех — сладкоежка. Так знайте: мне скрывать теперь нет смысла — это не цветные листья покрывают лужайки и дорожки в парках. Фигуристые, резные, сердечком — это обёртки от бонбонов. И вы можете мне не верить, но если пристально смотреть, то и от «Кара-Кума», не говоря уже об «Ананасных» с Волгоградской кондитерской фабрики. Но до 1991 года.

Трамп заявил, что практически принял решение по поводу поставок "Томагавков" Украине. Ничем не отличается от "почти беременна".

#рассказы_прошаков Французский дневник (отрывок). Ко дню учителя — нарочно не придумаешь... Утро бледное, спокойное, как чай с молоком в гранёном стакане. Ждёт ленивую со сна руку хозяина — размешать ложечкой сахар. Квартет птиц подбадривает мадам в сверхплотно облегающем, местами даже впивающемся в фигуру красном облачении, подпрыгивающую в виде утренней то ли йоги, то ли производственной гимнастики. От тефлоново-коричневого дерева — ну вот что твой огромный копчёный лещ, висящий на придорожном рынке в Качалино, отделяются таким с же окрасом волос женщина и ротвейлером той же масти— и бегут в гущу сада. Синхроном их ржавые пряди попадают в а-капелла квартета. Это дух этого парка, обычное дело, спешит по своим осенним делам. Но в этом мире не все так любят унылую пору — очей очарованье, как её любил Пушкин. Да в принципе и Пушкина не все любят: некоторые даже и не знают о его существовании. И все эти люди достаточно приличные. Вчерашняя популяризация одним почитателем популярности, кстати, Александру Сергеевичу не прибавит. Надеюсь, «наше всё» перетерпит. Как ему не перетерпеть — потомку африканского князя по материнской линии и немцев по отцовской, освоившему первому на Руси стрельбу из пушки? Мне пишет вчера из России та, у которой я действительно видел на прикроватной тумбочке книжки классиков. Что, в принципе, и отвлекало, уводило от создания с ней крепкой ячейки общества. Это было давно, две жены тому назад, как сейчас обстоит дело — не знаю. Но она эмоционально негодует, говорит: — Сука! Вот прям так и пишет, как и положено учительнице литературы — на литературном языке: “Сука, Пушкина он читает! Я бы тоже почитала на ночь Пушкина. Но как почитаю счета за коммуналку, посчитаю, сколько денег осталось до аванса— от сказок Путина не до сказок Пушкина становится”. И продолжает: “Знаешь, я, наверное, напишу быль-исповедь — как под влиянием великой русской и советской литературы вбрасывала бюллетени на выборах.” А мне остаётся радоваться, что благодаря популяризации Пушкина может появиться хорошая проза. Пожалуй, пойду из этого Болдино, прогуляюсь по улицам Бордо. Попробую разгадать загадку: почему президент не вспомнил Есенина, которому сегодня отмечают 130 лет со дня рождения. У глубинного народа — то есть «На дне», как это сформулировал Горький, — Есенин уж точно популярней Пушкина. Посмотрю, как за окошками кафе жестикулируют люди — возможно, темнокожие соплеменники Пушкина обсуждают русскую поэзию. А то ненароком, исключительно из-за тоски по родине, в парке начнут мерещиться есенинские образы с забубенной душой и трясущими руками, разливающие по бумажным стаканчикам живительную влагу и, выпив, занюхивают рукавом, — как делают французы, когда чихают.

#рассказы_прошаков Французский дневник (отрывок) В ДК нашего квартала — Maison de Cartier — сделали ремонт. По меркам Франции — молниеносный. В старинном двухэтажном особняке установили лифт, поменяли двери, покрасили, побелили, добавили отопление. Территорию вокруг благоустроили. Казалось бы, ещё весной всё было идеально, но французы всегда найдут, что улучшить и как сделать себе праздник. Себе — это значит всем-всем-всем, потому что для них даже обедать в одиночку невообразимо, не говоря уже о том, чтобы праздновать. И вот уже наигравшийся в разные деревянные игры Яков сидит с нами за столом перед сценой с джазовым оркестром, музыканты которого ещё полчаса назад были аниматорами и развлекали детей. Вино и музыку пьём взахлёб, как и все вокруг. Дети танцуют около сцены, придавая джазу оттенки своей национальности: чернокожий малыш, что твой Боб Марли, а рядом с Яковом, который ну явно топчет «Пчёлочку златую», — исполненная испанской страсти Кармен, девочка лет пяти. Музыканты, и особенно певица в костюме, о котором мечтал даже Остап Бендер, напоминают нам, что сентябрь в Бордо — это всего лишь сустейн лета. А октябрь — концерт № 3 Фа-мажор от величайшего Антонио. И спорить мы не будем. Когда густая темнота и ночной холод сменяют закатную свежесть, Яков уже полусонный. Мы, допив вино, проглотив сыр, жареное мясо, принесённое из дома, купленный в фуд-траке картофель и угощение с соседних столов, понимаем, вслушиваясь в ритм барабанов и дёрганые звуки тромбона и трубы, что ноябрь — просто стаккато дождей. Такова осень в Бордо. Да, что важно. Тут никакие праздники и вся эта повседневная жизнь, а уж тем более осень, не обходятся без мэра нашего квартала. Вот и сейчас: — Бонсуар! Я — мэр. Как вам тут отдыхается? Всем довольны? Вы уж меня извините, я совсем не говорю по-русски. Он в тёмно-синем костюме при галстуке, в очках в зелёной оправе (в моём детстве такая оправа была у очков для подводного плавания), на ногах коричневые ботинки, романтично небрит. Всё в нём излучает искренность. Ну и как мне после этого не простить ему незнание русского языка? Мэры здесь вездесущи и мобильны — может, потому что их не окружают свиты подчинённых и подхалимов. И, может, именно поэтому им удаётся содержать Францию в порядке. В отличие от мэров российских, с тянущимся за ними обозом челяди и охраны. В течение одного и того же дня мэра на велосипеде, как дежавю, можно встретить в разных концах коммуны. Мне иногда кажется, что все швейцары в городе похожи на мэров. А ещё здесь мэры помогают тем, кто забастовками отстаивает свои права. Вы можете представить, чтобы мэр любого российского города требовал на забастовке Кремль уйти в отставку? …И я не могу.

Годовое содержание шести депутатов Государственной Думы и двух сенаторов от Волгоградской области по расходам сопоставимо с бюджетом, выделяемым на жизнеобеспечение десяти тысяч сельских жителей Волгоградской области, включая зарплату глав и штата администраций восьми сельских поселений.

Россия стоит на пороге возврата к производству кустарного бензина в "самоварах". Которых было, в свое время, множество на Кавказе и юге России. Осталось к падению уровня жизни населения, бандитскому отжатию бизнесов, разграблению страны ее властью и олигархами, криминалу и смертям от суррогатной водки добавить лишь фальшивые авизо и 2020-е от 1990-х будет не отличить.

#рассказы_прошаков Французский дневник (отрывок) Мы выходим с Яковом из MusBA, и он — в шатре, поставленном между корпусов картинной галереи Бордо. Устраивается с бумагой и карандашами и начинает рисовать. Начинается дождь. Вокруг Якова сперва останавливаются организаторы и разглядывают, как он тщательно подбирает колер к каждой детали рисунка. Ищут ему в своих закромах новые оттенки и предлагают, делают комплименты. Им подражают прохожие. Яков невозмутим. А в Москве в это же время, на выставке, экспонируются картины нашего земляка Машкова. Больше хороших новостей я не нашёл из России, с нормальными — тоже не очень. Ещё чуть-чуть — и оттуда, вслед за уехавшими людьми, убегут и картины, как настоящая музыка и книги. И будут ждать лучших времён. В этом опыт большой. Представьте: пропадут все картины из музеев, хранилищ, репродукции из книг и магазинов. В рамах останется рваный, грязный полиэтилен. Будет трепетать, как полиэтилен на тысячах китайских теплиц по Волгоградской и другим областям России, убивающим землю и всё живое на гектары вокруг себя, и травящим "свежими” овощами пока ещё жителей России. Яков закончил рисунок. С ними (с ним и его рисунком) бесцеремонно начинают фотографироваться. Он сдержан и терпелив, что-то говорит работницам музея, прощается. Я тоже вставляю своё «оревуар», стараюсь так, чтобы окружающие поняли, что я тоже к нему имею какое-то отношение. Мы идём к “Мериадеку” на остановку, с нами идёт дождь. Если точнее — я несу Якова на руках. Под арочкой, немного не доходя муниципалитета, от дождя привычно прячется бездомный. Сидит, укрыв клеёнкой свой скарб. На его длинной бороде серебрятся капли. Бомж, как, видимо, и полагается в их среде тут, в Бордо, пьёт шампанское и дремлет. Борода, водопадом через колени, слилась ему в сандалии, где уже сама по себе, безо всякого человеческого участия, начала вязаться в тёплые зимние носки. На остановке многолюдно, все не помещаются. Прячемся с Яковом под навесом у входа в торговый центр. Он прижимается ко мне, напоминает: — Помнишь, как в Армении мы с тобой грелись? Ещё бы не помнить! Он прижимается сильней, и это нас веселит. Через двадцать минут приезжает наш автобус. И тут, распихивая уже солидную очередь из пассажиров, стихийно, но по-французски естественно — с врожденным политесом —, в правильном порядке выстроившихся на посадку в автобус, появляется смуглого вида женщина с торчащим из хиджаба щеками. Она тащит за собой тележку-арбу то ли с завернутой мумией фараона, то ли, по праву старшей жены, с трупом любимого мужа. Хотя, возможно, что и с пропавшими сокровищами рыцарей-тамплиеров. В мгновение ока, разметав всех дородных тёток, весёлых студентов, чернокожих работяг, без очереди вваливается первой в автобус. Добрый, как солнце Новой Аквитании, автобус вместил и нас. За это Яков стал разрисовывать его запотевшие стёкла. Мне же не оставалось думать ни о чём, кроме как о том, как наш (уже полтора года как) дом понесёт нас с Яковом в завтрашнее утро, аккурат к открытию школьных ворот в 8 ч. 20 минут. Как, пока дом будет идти по Медокину, мы будем с ним из окна приветствовать управдома, пить чай и актимель вприкуску с жамбоном, сыром дор-блю и казачьими блинами. Естественно, любуясь пейзажем и суетой спешащих прохожих, как и положено отцу художника. Назавтра третий день в Бордо нет солнца. Зато ближе к обеду просыпаются меланхоличные и депрессивные эмигранты. Дёрганые юноши и нервные девицы разных возрастов выбредают на кухни. С мешками и пластырями под глазом, как осенний лист, прилипший к подошве. Пытаются собрать в узел волосы, которые извиваются, сопят, повизгивают и норовят отхлебнуть чай-кофе у своих хозяев. По сути — обычная атмосфера покинувшего на родине диван в панельном доме. В 16:30 забираю Якова из школы. И когда на рождение солнца у толпившихся и вздыхающих на разных языках Земли у ворот родителей уже не было никакой надежды, maîtresse вывела детей. Солнце тут же проклюнулось из-за туч, как цыплёнок из скорлупы, и покатилось. И невыносимо засияло — примерно в радиусе тридцати стран, откуда родом все эти дети.

Те граждане Молдавии, точнее гражданки, с которыми мне удалось пообщаться тут, в Бордо, после выборов там, у них и расспросить их о том, за кого голосовали они и их близкие, грустно, пытаясь уйти от ответов, но все же, хоть и корректно, но отвечали, что они против Майи. Мотивируя это тем, что стало очень все дорого в Молдове: тот же хлеб сейчас дороже, чем во Франции, а пенсии у их родителей по 100 евро. Не претендую на глубокий анализ, но явно молдаване за границей не 100% за Майю. Хотя из всех мне знакомых никто не собирается возвращаться обратно. И в принципе не сильно в этом отличаются от россиян. Прививка "СССР" — она пролонгируется на поколения. И, в отличие от настоящих вакцин, вызывает тяжелую инфекцию, переходящую в затяжную хроническую фазу. Это я про россиян. Молдавия — чужая страна и меня она не сильно интересует. А вот к российским заявлениям о том, что выборы в Молдавии сфальсифицированы, считаю нужно прислушаться — сегодня больших профессионалов в этом деле в мире, пожалуй, и не существует.

#рассказы_прошаков Французский дневник (отрывок) По пешеходному переходу, позолоченному утренним солнцем, в направлении шато, захваченного сквоттерами, напевая и толкая перед собой нагруженную с верхом тележку из супермаркета, движется личность со спины совершенно бодрого возраста и останавливается на красный свет посредине дороги. Вдумчиво всматривается вдаль, покачиваясь в такт музыке, тарахтящей у него в голове. Французские водители машин, скапливающихся под зелёным светом для своего законного проезда, вместо каких-либо действий — хотя бы наивного звукового сигнала, чтобы вспугнуть, как это делается при бесцеремонном копошении крыс в пубеле*, — ещё задумчивей, чем препятствие, смотрят вдаль. Дождавшись, когда для водителей будет красный свет, личность с ночной добычей и утренней победой с приплясом завершает свой путь, исчезая за воротами с палестинскими флагами. И что-то мне сдаётся, что напевал он подозрительно знакомое: «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля». * мусор

#рассказы_Прошаков …Между хуторским клубом и пекарней жил дядь Коля Павленко. По-моему, сгоревший его дом так и стоит до сих пор рядом с порушенной пекарней. Своеобразно веселый человек был, да и учить начал детей намного раньше Остера. Самое невинное, что он спрашивал у детей, умеет ли он ругаться матом. Обычно все умели, и тогда он экзаменовал значение каждого выражения. Когда я после уроков заходил к матери на работу в пекарню, получив горбушку, пропитанную растительным маслом и посыпанную сахаром, то заглядывал и в кочегарку к Илье Васильевичу Кузнецову, куда обычно и приходил поговорить дядя Коля. И он переключался на меня, восьмилетнего: — Опять ни одной двойки не получил? — Нет. — Херово твои дела, Андрюха. Ну хоть курить не бросил? Закуришь самосаду? Дед Илья даст, поди, по дружбе. — Я бросил. — Зря, дело нужное. Все работают, а ты кури и кури. Может матери боишься? Так мы не скажем. — Не, я совсем бросил. — После того, как под мостом через Бобровый буерак курил и сжег его? - Ну да... — вздыхаю и вспоминаю. — Зря бросил. Спалил эту деревянную рухлядь — новый бетонный поставили. Шик, хоть на танке при. Если начнешь курить — приходи, как другу дам папирос и спичек. Но ты тогда под сельсоветом или на гумно иди курить… Начало и продолжение здесь.

#рассказы_прошаков Французский дневник (отрывок) Два года, как неожиданно — да, всё же неожиданно, — уехал из степей междуречья. Тогда казалось: ну не может быть, ну так не бывает, это только в книжках с Дона уезжают навсегда. Теперь так не думаю. Даже повода так думать нет. Можно просто приноровиться и сравнить с бесконечностью Вселенной. Жутко, но расстояния измеряются миллиардами световых лет. Человек смог отлететь от Земли всего лишь на расстояние 1,3 световой секунды. Память у человека тоже где-то в этих же степенях работает, когда он в другой Вселенной вдали от Родины. Если отсюда глядеть, то травы у дома в иллюминаторе нету. А если и снится, то выжженный полуденным солнцем и истрепанный восточными ветрами, оттого и прозванный Лысым, бугор — глинистый, с остатками пересохшей, грязно-седой полыни. Как голова лысого, убогого похмельного старика наклоняется над цибаркой с водой, набирается сил, и по клокочущему кадыку стекают струйки, так и этот бугор обрывистой стороной — беззубой пастью того старика — нижнюю губу опустил в речку. Цедит остывшую и посветлевшую к сентябрю Тишанку. Что касается Родины в большем масштабе, у той уже всё тело в ожогах, шрамах, язвах от личной неухоженности и отсутствия моральной гигиены, ряженного в камуфляжную одежку охранника магазина. Про таких ещё в Евгении Онегине сообщалось: Властитель слабый и лукавый Плешивый щеголь, враг труда Нечаянно пригретый славой Над нами царствовал тогда. Да и сейчас, хоть и не царских кровей и мозгов, а тоже царствует. Взахлёб присосался к яремной вене соседней страны. А что той, которой владеет, — она сама вскрывает себе вены и поит своей кровью своего властителя.

сначала мне было дико страшно. потом я страшно злилась. в то же время дико рыдала и норовила свалиться в депрессию много раз. после ждала, что вот-вот все закончится. чуть погодя, поняла, что не закончится ещё долго. пришла в ужас. не знала, что делать. искала выход. снова боялась. и выла. и искала выход. ждала и надеялась на помощь. была благодарна до слёз. пыталась выжить. спасалась шитьём. работала литературным негром. пыталась быть сильной и как всегда всем опорой. и принимала помощь. и тут же выпускала когти. и снова прыгала в неизвестность. и опять принимала помощь. была благодарна. растеряна. счастлива. подавлена. удивлена. растрогана. разочарована. предана. очарована. пьяна. смущена. заинтересована. рада. напугана. запутана. взволнованна. обескуражена. вдохновлена. тревожна. умиротворена. раздражена. тронута. рада. поражена. обижена. потрясена. печальна. озабочена. растерянна. озадачена. увлечена. задумчива. смущена. довольна. голодна. нетерпелива. горда… сегодня вечером я посмотрела на цветы и подумала, что я точно как эти розы: наполовину - и даже чуть больше - счастлива и тянусь к свету, и на вторую половину почти умерла. так и живём. ровно два года с момента отъезда.