Мухиддин

Паприка! Оба фильма которые я посмотрел в новом году открывают какие-то совершенно новые и непривычные возможности нарратива. Причем не самого хода истории, хотя это здесь тоже есть, а какой-то точки изначальности, куда говорится. Того, что я называл жанровостью. И Сказание о принцессе Кагуя, и Паприка в этом смысле показывают мне новые ходы, ломают стены и в этой свободе показывают чудеса. Прикольно, что в Паприке есть много такой потерянности в перенасыщенности и устроенности двухтысячных, которую я почему-то помню. Такого экзистенциала свербящей отчужденности и бесчувственности в общем комфорте. И вот эта музыка парада игрушек, которая там повторяется, она только в силу этого экзистенциала выбрана, потому он в ней звучит. В ней это противоречие, свойственное любому экзистенциалу, проявляется

Я посмотрел за последние дни два очень хороших сущностных фильма • Мой друг Иван Лапшин Германа — просто гениальный фильм, который хочется показать всем. И без конца пересматривать. Я посмотрел его прямо в конце года, и сейчас он так близок и актуален — он стал своеобразной рефлексией второй половины 25. Он неимоверно точно попадает любовной линией, а ещё так передает тридцатые, которые я стал очень ценить благодаря Пятигорскому и ОБЭРИУтам! • Сказание о принцессе Кагуя Исао Такахаты — я думал, что этот мультфильм мне просто нравится нежностью и какой-то тонкостью, пока на одной сцене я вдруг не осознал, что плачу с открытым от шока ртом. Было хорошо впервые за долгое время плакать. Какой-то совершенно неожиданный и незнакомый путь к сердцу открывает Исао. И ещё этот мультфильм запустил во мне размышление: Я думал последние месяцы, что истина принципиально не вечна, не отчетлива Но есть такой феномен как узор, отпечаток на сердце. Это же как будто что то отчетливое, вечное Как так?

У меня оказывается какое-то чувство вины за то, что я эгоист, самовлюбленный, многого хочу и мало делаю, не уважаю других и слишком серьезно отношусь к себе, не люблю, а использую, только ради себя Я от многих вокруг как будто чувствую эту претензию, и она мне ужасно не нравится, я с ней совершенно не согласен. Но почему-то я сам виню себя за это как будто, как будто я верю что на самом деле это так. Хотя не чувствую в этом никакой правды. Но кажется что ведь верно, что ведь все вокруг происходит явно в связи с какой-то моей ошибкой, и может в этом все дело Что все ещё как будто не могу я прийти, дорваться к тому, чего хотел — и может поэтому, что вся моя деятельность помечена эгоизмом и оказывается этим отмененной, неправдой Или это страх. Страх, что меня не полюбят. И он ведь действительно есть, и действительно когда засыпаю он отзывается в том, что я делаю. Как мне не нравится какое-то отношение ко мне, словно я плохой, которое я чувствую! Оно куда-то попадает и болит Это как будто то, что мне не разрешает быть собой. Чужое отношение. Я как будто в последнее время в противостоянии с этим отношением людей, потому что чувствую, что оно не видит меня, не принимает

Чем больше проходит времени после прочтения, тем круче кажется проза Пятигорского. Когда я взял недавно в единый пункт призыва его роман Вспомнишь странного человека, мне казалось странным то, что я читаю. Появлялось много вопросов к тому, почему вообще Пятигорский рассказывает именно это. Но когда со временем я перестаю воспринимать это конкретно и воспринимаю все более… жанрово, что ли. То есть не то, что именно он писал, а то, что он делает вообще, когда пишет эту конкретику, не то, что он говорит, а то, как вообще о чем-либо можно говорить. И в этом смысле чем незначительней конкретика, тем это виднее… И все более абстрактно воспринимая его текст, мне он кажется все более крутым. То есть я замечаю, что по сравнению с самыми отдаленными вещами — чем они отдаленнее, тем сильнее — это кажется глубоким впечатлением, которое на каком-то слое самых реальных душевных впечатлений зависло. Тех, которые присутствуют с тобой сквозь года. То есть тем больше я в этом тексте вижу, чем менее онтологически и более этически его воспринимаю. Когда я не растягиваю его слова на общую картину, не пытаюсь превратить этот текст в замену всего остального, раз уж я воспринимаю его, а не все остальное, а воспринимаю лишь как некую частность, которая не претендует ни на что, кроме как быть самой собой — книжкой о какой-то ерундовой московской истории начала 20 века, которую я читал мимоходом в момент ожидания, чтобы чем-то заполнить паузу пару недель назад в каком-то неинтересном едином пункте призыва. И только сквозь это тонкое значение раскрывается глубина. Сквозь эту узенькую щель проглядывает бездна. И теряет всякий смысл, как только я воспринимаю её грубей, хотя и готов вроде бы уделить ей больше пространства и распахнуть дверь пошире И ценность, которая проявляется этим почти закрыванием двери восприятия — это вот этот жанр. То, КАК вообще можно думать, о чем-либо говорить. Сама по себе чистая рефлексия. Мало что так насыщает, как обед рефлексией, в которую зашиты миллионы возможностей мысли о любой мелочи

Прикольно, что очень распространено все искусства интерпретировать через литературу. Причем не все искусства через музыку или живопись, а именно почему то через литературу. Многие смотрят фильмы как сюжет. Слушают музыку как текст… Причем даже там где общепринято не относиться к кино как к набору диалогов, все равно как будто кто-то слушает в музыке текст и относится к ней как к тексту. И интересно, что по совпадению ведь литература — самый умственный из видов искусств, пограничный вид искусства, и в этом есть своя особая важность и проблема его. И выбирая интерпретировать все искусства не через музыку или кино, а именно через литературу, интерпретировать умственно, люди по совпадению выбирают именно самый близкий к не-искусству взгляд

#100летПотёмкину Внезапно выяснилось, что не все поняли, о каких "слюнях" идёт речь. Знаменитый фрагмент из мемуаров Сергея Михайловича о премьере в Большом театре. Аплодисменты в Большом театре, как картечь, неслись по полуциркулям коридоров. Я в коридоре, волнуясь не только за судьбу фильма, но и за слюни. Последняя часть пронеслась на слюнях. Взбираясь все выше от партера в бельэтаж, с яруса на ярус, по мере того как возрастает волнение, жадно и встревоженно ловлю отдельные взрывы аплодисментов. Пока внезапно, как картечь, не срывается зрительныи‌ зал в целом — раз (это пошел кадр с алым флагом). Два — это по штабу генералов грохнули орудия «Потемкина» в ответ на расстрел Одессы. Продолжаю блуждать по пустынным концентрическим коридорам. Никого. Даже вахтеры все забрались внутрь. Зрелище необычаи‌ное, впервые за историю в ГАБТ — кино. Сеи‌час будет третья «картечь». «Потемкин» уи‌дет через адмиральскую эскадру, «победно рея знаменем свободы». И вдруг — холодныи‌ пот. Всякое иное волнение забыто и перебито. Слюни!! Боже мои‌: слюни! Слюни... Впопыхах в монтажнои‌ мы забыли склеить конец последнеи‌ части фильма. Монтажные куски финала — встречи с эскадрои‌ — крохотные. Чтобы они не разлетались, не перепутались, я слепляю их слюнои‌. Потом передаю монтажницам в склеи‌ку. Смотрю первыи‌ вариант. Рву его. Монтирую второи‌ — снова рву. И вдруг я отчетливо вспоминаю— монтажница не успела склеить последнии‌ окончательныи‌ вариант. Тот самыи‌, которыи‌ из коробки уже вылез на бобину. Цепкии‌ ацетон не заменил слюны. А последнии‌ ролик, знаю по времени, слышу по музыке — уже пошел! Чем я могу помочь?! Бессмысленно, ярусами полуциркульных коридоров сбегаю вниз — они сливаются в спираль, в штопор, и этим винтом хочется вонзиться, врезаться, вкопаться в подвалы, в землю, в ничто. Сеи‌час будет обрыв! Дробью посыпятся из аппарата куски...И будет сорвано дыхание финала картины. И вдруг, представьте! Чудо! Слюна выдерживает! Картина домчалась до конца. И мы глазам не верим, на монтажном столе потом без малеи‌шего усилия отлепляя друг от друга те самые крохотные куски, которые, держась друг за друга чудодеи‌ственнои‌ силои‌ как целое промчались сквозь проекционныи‌ аппарат!

Вы знаете, я согласен сейчас. Эмоционально