Найти похожее

Истинная карта «Кодекс нехило бы заголить», — беззубо осклабился Рик-лимон, по желтой его плеши тянулся караван синих муравьев, на спинах они тащили тюки с грузом, шли вереницей, погонщики вскидывали длинные пики, которыми тыкали в зады впереди идущих — татуировка выглядела как живая, когда Рик жевал или говорил, по каравану передавалась волна движения, погонщики махали руками, муравьи вставали на дыбы, а один раз, я хвост готов дать на отсечение, видел, как они сбились в кучу, и весь их скарб расползся по плеши Рика-лимона, ей же ей! «Кто спрашивает?» — каркнул Бифосс, белый ворон, он сидел на клотике, дул ровный ветер с зюйда, ванты резали воздух, будто масло, воздух шкворчал, но голос Бифосс протиснулся сквозь звуки, и мы невольно заозирались, ища подлеца. «Сходка интересуется», — вперед вытолкнули кроху Брэда, он сделал сбивчатых три шага, постукивая детской своей колодкой вместо правой ноги. Смотрелся Брэд очень бледно, нервно дергал ворот клетчатой рубахи и постоянно озирался, точно искал нашего одобрения. Но мы-то уже в штаны напустили. Потому что Болли Бокс слез со своего ящика и стоял, заслоняя собой солнце, растопырив все шестнадцать своих лап. Неприятное было у Болли лицо. Злое и карательное. «Сходка, — взгляд Болли, жесткий как кочерыжка, полз по нашим рукам — и мы прятали, что там притащили, кто за пазуху, кто за спину, кто за пояс, — и по лицам, ух и мерзко же это было, будто мохнатой тряпкой рожи нам протирал, — желает пощупать кодекс?» «Болли», — вякнул Рик-лимон, но увял, сраженный прищуром Болли Бокса, муравьи посыпались с его черепа, и я — клешню мне в сраку! — впервые увидал желтую его тыкву без следа от тюремной иглы! Так вот. «Болли, — сказал Рик-лимон, стряхивая муравьев на палубу, и одна сапфирная слеза выкатилась из единственного его глаза и укатилась следом, — сам же на пидора божился, что по первому скрипу сходки кодекс нам заголишь». «Риииииик, — одним движение Болли Бокс перекатился к нему через всю палубу, — ты ж мой смельчак. И даже не обмочился. Вы гляньте, Рик-лимон не капли не даванул на палубу. Вот это чудеса! Ссыкун Рик зажал краник». Мы обступили Болли сзади, оттерли от бортов, и он оказался в глубокой человечачьей яме. «Сучить вздумали, — резко дернулся назад Болли Бокс, харкнул через плечою и мы дрогнули, отшатнулись, но не дали ни шагу назад. Так и стояли, трепеща. Рик-лимон собирал в жестянку из-под трубочного зелья своих муравьев. Увидев, что мы прижали Болли Бокса, он выпрямился и повторил, одной рукой держась за поясницу: «Болли Бокс, сходка имеет спрос. Кодекс нам заголи». Болли прикурил от двух лап, он держал сразу три сигары, которые подносил к клюву по очереди. Болли тянул время. Одна его лапа судорожно дергалась: от брюха, к брюху, от брюха, к брюху, точно примерялась к кителю. «Ладно», — решился Болли Бокс. А, черт, бери выше! Мы пропустили этот миг. Преображение застигло нас врасплох. Перед нами стоял имперский капер — капитан Боллиум Бокс, он расстегнул пуговицы по одной, не теряя достоинства, он снял китель, он сорвал с себя майку белого как солнце полотна. «Нате, жрите», — сказал Болли Бокс, и все пары глаз, что еще могли смотреть и видеть, влетели в холмы его грудей, в расщелины пивных его складок. Нас ждало нечто большее, чем кодекс Берегового братства, выбитый клинописью на его груди. Подмышку убегало иное послание. Я уже видел, что оно обретает силу на спине, встает дыбом и властвует умами. На спине Болли Боксу — хозяину коробки и наших никчемных душ — набили карту острова Сокровищ. «Мы выдвигаемся туда!» — завопил Рик-лимон, одинокий муравей выполз на его лоб. Команда поддержала их дружным ревом. Болли Бокс молча натягивал майку. #писатьбольшенекому#какэтосвязано#рудыйслизень

- Что? — экскурсовод глазам не поверил. — Что ты, Тимофеев? Что ты делаешь? - Сейчас мы выберемся, — сказал Тему и слизнул кровь с костяшек на руке, он чуял, как его подпирают огромные хладнокровные воины. Прометей стоял справа, опирался на свое копье. Сзади их было еще шесть или семь. Достаточно. Впервые Теме было хорошо. Впервые у него появилась стая. — И сожрем вас. С потрохами. - Что? Что ты несешь? Как сожрете? На автобус. Нам пора на автобус. - Мы сожрем вас и поедем в город. И там всех сожрем. - Тимофеев! Немедленно прекрати нести чушь. - Мы вас убьем, — сказал Тема, и слова дались ему очень легко, — это эволюция. Так принято. #писатьбольшенекому#какэтосвязано

На самом деле, абсолютно честная и прозрачная оценка. Тем интереснее — понимать, что даже такой простой (кажется) и понятный (для меня) текст, половине прочитавших не катит. Хотя, о чем это я. Это же про понравилось/не понравилось. Гребем дальше. #какэтосвязано#писатьбольшенекому

«Что ж, — помедлил череп, — я бы хотел умереть так: я — старик, я давно забыл, что такое ходить, внуки выносят мое тело на веранду, я лежу в тени, снаружи бушует зной, но меня овевает прохлада, я чувствую цвет, я слышу, как падают песчинки с ее босых ног, от неё пахнет лунной свежестью, она смуглая и тонкая, в длинном красном платье, это смерть, она улыбается, мы занимаемся любовью, это лучший секс в моей жизни, она нежно целует и уносит меня прочь, заходит в море и отдаёт волне мою душу. Вечером приходит шторм, бьется об окна, и внуки разжигаются камин, читают мои книги и смеются, когда в них кто-то побеждает или оступается, но встаёт». «Это я могу», — как ни хотел, а пришлось подняться, Дженкинс встал и, не глядя, упер Desert Eagle в пригорок позади себя. «Эй-эй, — забеспокоился череп, — мы же не поговорили про тебя». «Пустое, — харкнул Дженкинс шоколадной слюной, — черви посудачат». Грохот отозвался в зубах Дженкинса мелкой вибрацией, точно он ехал в метро. Вспомнился вечерний Бруклин, вагон шатает, Дженкинсу восемь, мать сжимает его липкую ладонь, не отвлекаясь от газеты. Маленький Дженкинс смотрит на старика с одним ухом, половина головы обварена, смотреть жутко, не смотреть невозможно. Старик поворачивается и рассматривает малыша Дженкинса. Правый глаз старика — лунный камень изучает маленького Дженкинса бесстрастно, но левый глаз, карий, летний, смотрит на него с теплом и любовью. Старик подмигивает Дженкинсу. Это жест приязни. Но правая сторона лица не слушается старика. Бельмо остаётся открытым, и долгие секунды, пока старик думает, что улыбается малышу, на него смотрит ад. «Чего там?» — к Дженкинсу, глубоко загребая песок Кроксами, подошел Изи Гай Лупито, он утирался разноцветной арафаткой и пыхтел, как дюгонь. «Мышь». «Ты стрелял по мыши?» — с агатового лица Изи Гая текло ручьями. «Огромная мышь! — Дженкинс запустил персты в пригорок и перебирал в горсти камешки, — сапоги мои хотела спереть». «Делааааа», — протянул Изи Гай, и оба они с Дженкинсом стали смотреть, как тощая аборигенка в красной тряпке на голое тело мается в прибое, силясь отцепить от коряги сети. Помогать ей они, конечно, не стали. #писатьбольшенекому#приниматьад#какэтосвязано

Но какой? Ну ты приходишь к Джимми домой, застаешь их, Джимми шпилит раком твою мамашу, ты прикрываешь дверь, топора нет, но есть массивное пресс-папье из черного мрамора, ты взвешиваешь его... Стоп-стоп! Ты серьезно? Откуда такой текст? Где ты это подсмотрел? Ну, хорошая история. Таких миллион! Что ты думаешь продать своему зрителю? Что он будет пересказывать друзьям? Почему из тонны шлака он достанет твою историю? ... Где мы? Это подвал. Тшшшш, тише, тише, не дергайся. Ну же шли в какой-то чулан. Что за подвал, почему так темно?! Куда ты меня притащил?! Почему? Руки! Мои руки! Разговор пошел немного не так, как я рассчитывал, мне пришлось... ускорить. Что ускорить? Что ускорить? Некоторые события. Я тебя оглушил и перенес в подвал. Слушай, друг. Я не хочу этого дерьма. Серьезно, мы хорошо ладили. Незачем портить нашу дружбу... Ооооо, не переживай, наша дружба станет только крепче. Только подумай: мы, подвал, классная история. Мне кажется, мы перевернулись. В смысле? Ну я... я что-то понес. Не бери в голову. Я как-то по-другому себе это представлял. Я нагрубил тебе? Бро, извини. От всего сердца! Вообще не понимаю, как мы это... отмотаем. Очень просто: ты не вибрируешь, мы разговариваем, слова — раз-два, беседа, ты включен, тебе интересно — потом я тебя развязываю, а ты помалкиваешь. Ну, идет? Но зачем?.. Ай-яй-яй. Плохой вопрос. Очень плохой. Я продолжаю? #какэтосвязано#писатьбольшенекому#приниматьад

Железный Прозвали его в семь, когда он перестал жмуриться, убивая. Людей колол, как орехи. В полгода пошел, через пару месяцев резал ножом мясо. Жрал сырое с рождения. Зубы свои, мелкие, идеально треугольные, сроду не чистил — ни корой, ни палкой — из пасти текла вонь. Детей не обижал, приходил в их игры и сидел сбоку, нахохлившись белой ощипанной птицей, моргал часто, был худой и нескладный. Однажды научился грабастать девчонок, подходил, утыкался, одну руку заводил за спину и цеплял ею, как крюком — не оторвать, другой брал за волосы или обнимал за шею. И так стоял. Плакала, кричала — неважно. Стоял и дышал. В два стал свидетелем расправы: девицы поймали насильника, увидали расцарапанную харю, затащили в баню, сломали ноги, чтоб не уполз, и долго, с наслаждением, заживо варили гада в кипятке, выбросили потом махрастую дымящуюся тушу — подсматривал за ними сперва в окошко, а после — в дыру под плетнем, хотел потрогать красную, как у рака, шкуру, да испугался. В три ударил человека. То был кликуша Гарик, кукарекал, подпрыгивал и бормотал без разбору, вот только все это было притворством. Обносил Гарик глупых людей, по карманам шмыгал, кошельки подрезал, брошки и пуговицы счиркивал. Подкараулил Гарика в овраге — тот катился с квартала на квартал — ударил кочергой, сперва по ключице, Гарик ойкнул и сломался, после доделал тремя ударами, как рыбу глушил: щека — ухо — темя. Из дохлого Гарика вытек едва заметный черный ручеек. Дерьмовый был человек, даже крови не нажил. К шести был пацаном без одного имени, но с кованой молвой. Откликался на Чугуна, Дубину, Мастырка, Крепкого, Злушу и Керчь. Приходил в любой дом, стучал увесисто и один раз, открывал — заходил, пил, ел, спал, трогал — едва-едва, самыми кончиками нежных пальцев, как роса ложилась на кожу — щек или ключиц, от таких прикосновений уходила боль, творожилась и растекалась в дым тревога, старики засыпали и пускали ртом пузыри, девицы расплетали волосы, мужики зевали полной пастью, матери плакали и раздевались лицом, расшнуровывали вечную свою виноватость, скидывали долги и были своим мужьям распаханным теплым полем, дети следили за пальцами, и казалось, что те оставляют в воздухе след из остывающего света. А если ему не открывали, нюхал замочную нору, выискивал тени, иногда ломал дверь, сносил с косяками и добрым куском стены, выжигал дом в черное, тратил дотла, сидел посреди пожара, слушая музыку волосков, вот они скрипят, вот сворачиваются — лопнувшие струны, вот вопят, сгорая. Выходил из пламени свежий, наголо огнем побритый и шел за водкой. Ею обтирался набело и шел дальше. Так проверял город. Каждый дом. Каждый уголок. #япишуэтовосне#писатьбольшенекому#какэтосвязано

Я выхожу на трассу Я несу сачок и фонарь обходчика Я пью «Айрн Брю» из жести Еще у меня есть шоколадка с воздушным рисом Я не спешу Шшшшшшууууу — пролетают мимо сундуки со сказками Не отвлекайся! Я двигаюсь в потоке Я бактериофаг Камеры устают и засыпают Их единственное веко наливается тяжестью Стекает по линзе камеры И она засыпает Когда камере дорожной полиции снится сон Это страшно Это прекрасно Это зло Я поднимаю сачок и щекочу им соски фонарей Вздор, что у них их нет Вы видели, как фонарь выкармливает бродячее электричество? Трассу заливает темнота Камеры и фонари уснули Я слышу зуд Что ж, крайние меры Я приберегал это на потом Но нужно действовать отважно и быстро Я спускаюсь в котлован Желтая глина смакует мои кеды Белые приличные кеды Жирная завистливая глина Я подхожу к бульдозерами Я ворую молоко у экскаватора Я стригу ногти трактору Я освещаю их гениталии фонарем обходчика Их крупные, блестящие от масла и гордости, причиндалы Болты огромных машин Съеживаются Меняют размера втрижды короче и легче Я отхожу на расстояние вежливости Я прибегаю к запрещенному приему Я кормою фонарь молоком экскаватора Кощунство! Измена! Надругательство! Машины слышат этот бесстыдный хлюп Фонарь бьет небо поддых Он сияет, яркий, как никогда Он рычит, дерзкий, как в последний раз Бульдозеры, экскаватор и трактор вырываются на трассу Бесятся Рвут асфальт и ломают опоры развязки Машины бунтуют Экскаватор кипит маслом Я щекочу сачком камеры Спящие унылые камеры Мимо проносятся саркофаги Они беззвучно влетают в дыру, разрытую взбешёнными бульдозерами С шумом рваного металла С треском битого стекла С хлопками смятых тел Там погибают люди Это-то мне и нужно Дорожные жертвы Души трассы Под утро я сижу, укутавшись в куртку сварщика Я майню червей Я не умею сверлить асфальт Поэтому я зову их Обещаю достойную поклевку Набрав полную банку из-под «Айрн Брю» Я приступаю к самому главному Тому, ради чего все это Я достаю шоколадку с воздушным рисом Надкусываю вместе с оберткой Вместе с фольгой Не люблю воздушный рис Не люблю фольгу Но в этот миг я снимаю шоры с глаз своего главного врага Я делаюсь ему видим Это самолет За мной охотится самолет И он делает вираж, заходит на меня Стремится сесть на трассу Я стою Я жду Я расставил все ловушки Я готов Я отбрасываю сачок — не нужен Камеры следят за мной во все глаза Невыспавшиеся Злые Я киваю им: да Самолет врубает реверс Его колеса поджигают асфальт Я жду, вдруг Но самолет видит все на шестьсот шагов вперед Он не попадется в детскую мою ловушку Самолет тормозит И настает время наживки Я делаю сто забросов Я закидываю сто червей И неупокоенные души бросаются им вслед Глупые рыбы Они цепляют самолет Не дают ему взлететь Мельтешат Держат Я знаю, кто на борту Я следил за ним десять лет Я все рассчитал Я достаю остатки экскаваторного молока Я брызгаю им на обшивку самолета Они это слышат Машины с маленькими письками Они не могут сдерживаться Не умеют Они рвут самолет на части Экскаватор старается особо Я проверяю: не спят ли камеры Работают Я проверяю: остались ли черви Шевелятся Я проверяю: злы ли свежие души Еще как И когда президент, шатаясь, выпадает из самолета на дорогу Я говорю: фас Камерам и фонарям Бульдозерам и тракторам Червям и душам Сачку и фонарю И даже надкусанной плитке шоколада с воздушным рисом Это охота на охотника #япишуэтовосне#писатьбольшенекому#какэтосвязано

Премия года И все сидят. Вручение раскаленное, думаешь стекло — неееее, скорее песок, тише вы! — во, шикает еще, себе пошикай, черт, стрелка, ну, новые же колготки, хоть вторую для симметрии на другой ноге запускай, мнемнемнемне, вдохнуть не могу, мышцы свело, мне должны дать, сука, МНЕ! — куда там этому уебку, он же вошь, тля недобитая, петух ошпаренный, увел, сука, «Калиновский», мразь, гондон плешивый, а ты его голым видела, ну, и как, большой у него, ой, да нахуй этот большой нужен, ты дура что ли, ты с маленьким, ну реально маленьким, семь лет, еще Вовку от него родила, да ты чоооооо, у Семенова маленький? — я бы ебнул ему, ну чего он тянет, чего вы все вылупились, как жарко, сцена эта ебаная, ну чего, а потом Маркелов предложил их крутануть, ты вообще больной? — Маркелов! — да знаю, нет, не знаешь, он полярда на заправках сгноил, он дебил, птеродактикль тупоёбый, ахахаха, птеро-кто? — ты в школе училась, Матрена? — мы все вместе переживаем этот торжественный миг, хуй на, один я тут переживаю, а вы пасетесь, козы драные, небось, фуршета ждете, а там уже шампанское французское бряк-бряк, по лбу вам, хуяк-хуяк, как мне ей сказать? — как сказать? — я заводом в тридцать пришел рулить, а бабу посылать так и не научился, сколько? — я же писала, сорок, чо за цена такая? — три недели назад, три недели назад отсоси себе сам, я сказала сорок, да ты! — вот только ляпни, давай-давай, пиздани что-нибудь будкой своей, чего вылупилась, вручай уже, подыхаю, какой пидор эту рубашку шил, и премия года в номинации «Лучший девелопер», щас бы автомат, господи, пусть вернут бабки, как же некстати, у меня и прокладки с собой нет, пива, две кружечки, литровые, темного, а водка есть? И все наебенились. #писатьбольшенекому#япишуэтовосне#какэтосвязано

- Запомни, Гонка Тридева, тебе благодарны Система и Флот, — глядя ей прямо в глаза, сказала женщина с ямочкой. - Ты хочешь туда? — спросила вторая, и Гонка увидела, что все горло у нее искусственное, и под одеждой скрывается лабиринт из шрамов, но женщина сидела ровно, никак не выдавая боли, что терзала ее постоянно. - Хочешь на передовую? — спросила женщина с ямочкой и стиснула Гонкину новую руку. - Очень. Обе встали и одинаково резко отдали Гонке честь. - Открывай, — велела та, что с ямочкой. - Ты готова, — подтвердила вторая. Гонка откинула крышку на небольшой, под нефрит напечатанной коробке, и вынула оттуда прозрачный ключ с двумя иероглифами: «божество» и «ветер». Слезы брызнули и мгновенно высохли. Гонка скорее услышала, чем ощутила — пальцы на ногах, они молчали десять лет, десять лет, пока Гонка училась считать все на свете. Пальцы на ногах шевельнулись. Гонка, покачиваясь, опираясь рукой о коляску, встала. - Я готова. #писатьбольшенекому#япишуэтовосне#какэтосвязано

Птицы птицы унесите меня в Роххо Далекое синестенное Роххо Муравей муравей спой мне песню Усиками постриги пошепчи Долг мой огромный Прости мне мама Огонь в очаге Огонь в очаге Нет и не было у меня братьев Появятся в Роххо Нет и не было у меня мамы Рожден я камнями и дубом Птицы птицы Умойте меня стальной водой далекого Роххо Вечного Роххо Птицы птицы донесите меня через горы Муравей муравей не оставляй меня Щекочи мою щеку Прячься в моих волосах Сколько лет я мечтал о Роххо Синестенном Роххо Увижу ль его сегодня Примчу ли с рассветом Мама мама Имени твоего не помнят горы Мама мама Лицо твое оставлено духам Где же ты меня родила забыла Где ты меня назвала простила Долг мой красный Перед людьми и Роххо Долг мой острый Как Дельбихон человека Роххо Роххо Жив ли в синих стенах человек Роххо Роххо Горит ли в нем Дельбихон Птицы птицы не опускайте крылья Птицы птицы несите меня дальше во тьму Тьма в которой пропал Роххо Тьма что поглотила его стены Тьма в которой нет больше цвета Тьма Я обледенела, крылья не слушаются, меня нес восходящий поток, и в миг, когда он меня бросает, я думаю о своей стае. Дулинг — стальной и непокорный, очарованный птенец черного гнезда, клюв и когти Дулинга отливают бирюзой, перьев он лишен, все его тело покрывают плотные, как у ели, иглы. Когда Дулинг в гневе они горят рубином, Дулинг умиротворен — ляпис-лазурью. Сердце Дулинга спит, и молчит его броня, сохраняет покой. Дулинг — грач, злобой своей он рвет Третье небо, и стая пролетает его навылет. Третье небо — самое твердое, обдирает до костей, если они у тебя есть. Дулинг торит нам путь, и мы летим следом, орем от ужаса, слыша, как сжимаются острые небесная края, каркаем, роняем перья, я слышу, как они разгоняются под нами, хлопок — первый МАХ, — с бешеной своей скоростью обрушатся они на города и села снизу, кара небесная, а вовсе и не кара — стая моя срезает через Третье небо. Клаус — желторотый птенец Клы, слабый, пархатый, беспомощный, большую часть пути он проводит в сумке Кранги, огромной крачки-почтальона, с виду они схожи, вылитые мать и сын, но Клаус — подкидыш, кукушонок. Мы держим его за парус. Когда сил нет, крылья отваливаются и клюв трескается от кислой мины, предчувствия неудачи, Кранга вытаскивает его, сопливого, верещащего, роняющего из-под хвоста трусливые бусины, и подбрасывает в самый зенит. Клаус взлетает, распахивает огромные свои крылья, на просвет они янтарные с сверкающими алыми жилками, и вспыхивает как солнце. Это триумф. Свет выбивает из нас мелкого труса, свет давит гной осторожности и промедлений, свет наполняет сердца безумием и силой. Клаус указывает нам путь, и крылья поют верой. Типту паразит. У нее есть собственные крылья, но летать Типту любит, вцепившись когтями в кого-нибудь неутомимого, прочного. Всегда, кроме одного раза, это Нирдэ. Нирдэ — смерть. Нирдэ нисходит к старикам во снах, а старух гонит криком в кошмарах. Нирдэ пикирует на целое войско, и ряды ломаются, люди бросают оружие, люди мечутся и втаптывают слабых в грязь. Нирдэ смердит, потому закрывает наш тыл. Нирдэ плачет, когда мы разминаем лапы, ищем червей и жуков. Нирдэ течет бесконечной черной слезой. Типту глуха, слепа и безъязыка. Типту приникает к острому телу Нирдэ, обнимает ее, горюет вместе с ней, разделяет боль Нирдэ и ее участь. Поэтому Нирдэ не убивает ее. Никогда. Один раз из тысячи Типту выбирает Дельбихона. Сокол-сердце. Он жив между нами. Непостоянное, ревнивое пламя. Дельбихон мечется меж нами. Дельбихон кормится снами. Истинный. Пресветлый. Сокол Господа, что выстроил себе цитадель в горах. Синестенный Роххо. Типту безошибочно чует, когда Дельбихон является в теле. И в этот миг, как бы ни были они далеки друг от друга, с какой бы скоростью ни летели, Типту отделяется от Нирдэ, размыкает могильные свои крылья, обнимает ими расстояние, ладонь там или полмира, и вцепляется когтями в Дельбихона. Бог так велел. Сердцу быть только у смерти. И никогда не впускать их в вечное Роххо. #писатьбольшенекому#нетинебудет#какэтосвязано

22 года назад Тайлер Дёрден (или Джек, надо пересмотреть) сказал мне с экрана телевизора (первый раз я смотрел «Бойцовский клуб» с паленой видеокассеты дома на Ленина): «Твоя работа — это не ты сам». Повторять как мантру: Твои тексты — это не ты сам. Твои кроссовки и гаджеты — это не ты сам. Твои достижения, подписчики, присутствие — это не ты сам. Ожидания других — это не ты сам. И временно попустит. #какэтосвязано

Dead house. Midnight in Ekaterinburg #какэтосвязано