Найти похожее

Сегодня все выкладывают этот ролик. Побегу тоже. Потому что книги — основание моей жизни. #япишуэтовосне#писатьбольшенекому

В языке калуа «черный» обозначается тремя кругами. Даже в устной речи, призывая «черный», говорящий должен показать его тремя кругами: ртом, кольцом указательного и большого пальца одной руки и расширенным веком пальцами другой руки. При этом звук «черного» мало отличим от «кхнво». Старик, что рисовал нам круги «черного» на песке, тут же присыпал их рисом, чтобы самого «черного» в дом не звать. Ног у старика не было, поэтому — объяснил он нам — «черный» непременно усядется ему на плечи, схватит за уши и погонит в соседнюю деревню. Там «черный» примется ворошить мусор, заглядывать в хижины и танцевать задом наперед, выманивая самую толстую женщину, чтобы совокупиться с нею. Жители деревни, завидев «черного», женщин должны спрятать, а «черному» подсунуть молодого Leeгемота. Перепутав его с женщиной, «черный» с ним сойдется, и они станут бороться в реке, пока силы Leeгемота не иссякнут и «черный» не возьмет вверх. Отдав Leeгемоту семя, «черный» прозреет и будет жечь траву и деревья, когда же остынет, то сам превратиться в уголь. Старейшина придет и попробует уголь на вкус. Если «черный» был злой, торопился и пролил часть семени наземь, уголь окажется холодным и горьким. Всей деревней нужно уносить ноги, оставляя за собой круги из сладкой маниоки. Если «черный» устал и испустил все свое семя в Leeгемота, уголь будет теплым и сладким, нужно немедленно его собрать, наделать пальмового вина с «черным» и напечь лепешек. Такие лепешки британские солдаты клали себе в сапоги, и те не знали износу по три года. А если высушить такую лепешку под лунным светом и черенком ложки выдавить на ней профиль любимой, то она точно дождется тебя из похода. Единственное, чего точно не стоит делать — приманивать на лепешку Croкодила, отправляя ее по реке с зажженной свечой. Где бы ты ни был, сколько бы морей ни пересек, Croкодил настигнет тебя. Слышишь этот цокот в подъезде? «Черный» умеет ждать. #япишуэтовосне#писатьбольшенекому

Жальче всех Жалко Жало всех Мы вскрывали их дуоон и выковыривали тела, как ту странную, ссохшуюся в ребристые пластины, рыбу — ее нашел Гэс, притащил целую сумку, на вкус рыба была как нефтяной шоколад — отец приносил его крупно ломанными кусками, ничего вкусней я не ел Мы вышвыривали тела на палубу позади, нам вслед шли крынты, они обгрызали с тел оплетку — как Гэс ее обзывал? «Касфанды» Крынты обчищали с тел касфанды, и тела скрючивались, точно их поджаривал невидимый огонь, касфанды держали тепло и форму их тел, они давно утратили самоличное звучание, стали пылью, спресованной касфандой Мы таких не ели Брезговали И хоть Ниу причитала: «Жалко всех. Жальче. Жало!» — такую работу я считал жалкой и унизительной, а нас — пыльных личинок, жалкими и брошенными #писатьбольшенекому#япишуэтовосне

Кисловодское вино отличалось от всех прочих одной деталью — оно пришептывало. Когда бутылки с ним завезли в продмаг, там как-то сразу сообразили и три ящика потеряли. Сами собой по городу поползли слухи — вот он, идеальный собутыльник. Оставшиеся тридцать семь ящиков расползлись, как тень в полдень. Брали все: пожилые менты, затянутые паутиной неудавшейся карьеры философы и врачи, угольнорукие матери-одиночки, брали подростки. Даже матерые алкоголики с неизбывным одеколоновым выхлопом наскребли мелочи и взяли бутылку в складчину, развели в палисаднике костерок, пили молча, передавая бутылку из рук в руки, смотрели на беленькое, малохольное пламя, разбалтывали вино во рту и слушали. Кисловодское вино в голову не било, но по волосам гладило. Город оброс задумчивостью, как щетиной. Мамочки со скрипом качали коляски и смаргивали слёзы — вино кончилось, нежный друг ушел. Философы и ученые обдирали штукатурку на брошенных своих кафедрах и НИИ, работали с остервенением, как сказал дворник Никифор: «Сбегали в космос до костей». Умаявшись, падали, где были, спали, подложив кулак под голову и видел единый сон, точно замкнуло коммутатор: блюдо с горкой заваленное жареной картошкой, стакан запотевшего молока и черную краюху хлеба. Подростки взобрались на шпиль единственного недостроя — то был костел, приехали какие-то мормоны-адвентисты, говорили об оси мира и неизбежном Конце Света, вырастили ажурный скелет храма, вставили ему багровое око витража и убыли навеки, оставив башню ветрам. Кисловодское вино не шепталось с подростками, оно выло им в душу, требуя и взывая. Закат вскрыл вены и заливал собой широкобедрую, осанистую реку, наступая на мир подростков. Откупорили еще одну бутылку, и отдались вину со всей страстностью пятнадцати лет. #писатьбольшенекому#япишуэтовосне

Ну раз советуют, вот вам отрывок-недописок, (наверное) это стоит показать: Фигасе молния, — Картуш вцепился в ветку на уровне груди, сидели на толстом суку, под задницей плотно шумел ясень, мы были, как на марсе у парусного судна. «Лево руля!» — разбушевалась фантазия, и вовсе это не Картуш с засохшими блямбами ссадин на коленях, а капитан Лё Карт дю Сольери, флибустьер и капер имени Ее Величества. А если сюда лупанет? — я съежилась, поджала ноги и натянула на колени подол майки, ветер скрипел ветвями, ясень говорил с нами, как старик, глухо, отрывисто, по-иностранному. Я подумала: если Картуш — пират, то я, кто же? Глянь-глянь! — завопил Картуш и едва не сверзился, все мысли из моей головы выбил. Я обернулась. По небу, треща перебитым крылом так, что перебивала вой ветра, по спирали валилась к земле летучая лодка. Не сговариваясь, мы с Картушом одновременно упали спиной назад. Я перекрутилась в воздухе, правой толкнулась о ствол, на левую пружинисто принялась внизу, руки сжимали рукояти скакалки. На пару секунд не поспевая за мной, сбоку обрушился Картуш, не удержался и брякнулся коленями. Из треснувших корост брызнула ярка-алая кровь. Сможешь? — я протянула Картушу руку, он поднялся сам. Еще бы, девчонка ему помогает, как же! Как думаешь, — проталкивал Картуш слова сквозь скрип ветра. Ух, мы бежали! — Черные? Синие? Та хоть бы сиренвые, — я перепрыгнула бетонный блок и поймала прямой в грудину, сломалась пополам и упала. Надо мной стоял огромный кузнечик, палево-серый, искры пробегали по поверхности его тела. Кузнечик опустил стреляло. Из дула слабо курил дымок. Скрррррррыыыыыыуррррррррраа, — сказал кузнечик на пиле ноги. Картуш дернул головой. И опустил руки. Малёк! Скрыыыыыуррраааа, — повторил кузнечик. Будь у меня полчаса, я может и разгадала бы пароль, напилила-насвистела. Но здесь ставки выросли до небес. Ты друг? — шагнул к нему Картуш. Дурак! Куда же ты? — но я не успевала, вот сейчас кузнечик вздернет стреляло, и из спины Картуша вырвется кровавая птица, единожды взмахнет крылами и унесет, утащит глупую Картушовую душу. Кузнечик и впрямь дернул стрелялом — БРРРРРРРАААААМ! — раскатилось стократ сильнее и гуще грома, я аж присела и руками уши зажала, глазами хлопала, но примерялась — с десяти шагов допрыгну ли, и чем его брать? Ножницами за горло? Да где у него горло? Со скрипом, так дверь у бабки моей отворялась, сбоку сзади от нас отделился какой-то кусок — обернуться! дак из виду выпущу! — и упал кулем. Картуш, конечно же обернулся. Это они! — заорал Картуш, — синие! Синие! Смотри! Я не выдержала и обернулась. Две секунды не смотрела на кузнечика. И ровно в этот момент он сиганул. Метрах в семи позади — молния обожгла сетчатку очень ясной, предельно контрастной картинкой стояли синие: один упал на колено и тянулся к своему собрату, тот лежал, скрутившись в ком, еще двое застыли в выпадах, видимо, мчали в нашу сторону, а из кустов торчали лапы, хвосты и что еще там у них. В кустах синих было видимо-невидимо. Молния погасла. Я ощутила два резких удара, они пришлись с разных сторон, идеально под оба уха. Я оглохла, ноги рассыпались в вату. Я в кашу. #писатьбольшенекому#япишуэтовосне

Вопросы с подвохом Какого цвета ваша кровь? Чего вы не можете сказать о себе? Скольких вы задушили в младенчестве, и кто это был? Что в вас рыжего? Рыжий — цвет или состояние? Как поет жалость? Почему у зубов не бывает отпусков? Какие мысли приходят в умирающую голову? С кем бы вы хотели провести остаток жизни, если бы знали его ширину, но не продолжительность? С чем вы приходите к другу? А есть он болен? Если друг умирает? А к рыжему другу? К другу, больному рыжанкой? К унтер-офицеру Рыжанкову? К шаману Рижейро? Почему вы закрываетесь? Как называется ваше астральное тело? Какими цветами вы опишите свой страх? В чем мудрость камня? Вы заботитесь об утерянном потомстве? Вы бы удочерили мухоловку? Вы бы отдали ее замуж за бородавочника? Почему за него, какие за него аргументы? Какими словами вы встретили бы их разрыв? Карту чего вы обязаны нарисовать? Кого из ваших друзей стоит похоронить лицом вниз? Почему вы не пропустили ни вопроса? Я вас раздражаю? Я заслуживаю кары? Как бы вы меня наказали? Кто я? Почему вы меня слушаетесь? Свободны ли вы? Свободны ли вы сейчас? Способные ли вы прекратить, зная, что впереди еще вопросы? Вы готовы? Автоматически сделаете все, что я вас попрошу? Вы трус? Вы праведник? Вы дьявол? На вас надето белье? Вы свободнее чувствуете себя в нем перед тремя представителями противоположного пола разных возрастов? Вы гей? А пробовали? Понравился ли вам этот вопрос? Что вас будоражит? Когда вы думали о грязном и непристойном, вы называли себя другим именем? У этого имени есть носитель? Вы хотите раскроить ему голову? Вы бы разделись для него? У вас пропадал когда-нибудь голос? Вы верите в добродетельность иного разума? Вас обижали? Что вы делали в ответ? Как мне к вам обращаться? Кем вы представляете себе в обществе разумных грибов-каннибалов? Вам скучно? Как вы исправляете ситуацию? Кто спасет человечество? В чем ваша уникальная роль? Вы умеете играть на банджо? Вы из Америки? Вы разделяете мнение, что ниггеры офигели и должны повиснуть на столбах? Вам стыдно было прочесть слово «ниггер»? Вы должны теперь чернокожим? Как вы отдадите свой долг? Вы не собираетесь ничего отдавать? Вы стреляли из автоматического оружия? Кем вы представляли себя в этот момент? Чем пахнет ваша совесть? Телефончик не дадите? #писатьбольшенекому#япишуэтовосне

Чуть больше года я упражняюсь в письме каждый день, если не идет связный текст, пишу «расписки» (термин перенял от Шимуна Врочека, тот — Димы Колодана, так и живем — вскладчину) — от расписать руку, выглядят мои расписки так: «Тебе и показать-то нечего», — зло, убивают такими словами, бросил ей в лицо Марат. Она расстегнула жилет, порвала рубашку на груди и вынула сердце. Молча Ты ударил, я смотрел, как инерция уносит тебя в космос По мне стреляли, пули превращались в поцелуи Десять девять восемь семь взвел шесть пять четыре спустил два один. Нет, нет, никто не слышал. Вместо ног у нее были свернутые в трубки газеты Гарцевали на бочках, кавалерия пахла солеными огурцами Абсурд пах корицей Незнакомец оказался отцом до ближайшей подворотни «А ты точно волк?» — спросила девочка, стаскивая красную шапку Стреляли сигареты, сигареты стреляли — у Вовчика вышибло висок Деньги хранили в банке, банку в бабке, бабку в хрущевке, а Хрущев сидел — бессмертный лидер и слышал, как от возраста кричит, рассыпаясь в труху его заемная кожа Пока у слов есть вес Пока у пса есть спесь Пока у детворы есть двор Пока не кончился наш дозор «А вы точно священник?» — спросила девушка, надевая крестик Упакуйте и отдайте Развяжите и спросите Отойдите, рассмотрите Выполняйте, жрите нити Что спустились с божьей полки Там прореха Восемь дырок Паука спросите: сколько Ног осталось И пробирок Ты обползал Черный Толщиной в два слова — таким лезвием можно поддеть ногти отдельной человеческой судьбы, отделить их, по одному, беспощадно, но нежно, сложить в карман, еще теплые от крови, а после ударить и жмуриться: до чего хорошо кричит, а после отдать ему щ #япишуэтовосне#писатьбольшенекому

Когда я это написал и зачем, не помню. Пусть летит: В черном склепе колеблющийся в пламени единственной свечи лорд Тандер рассматривал руки, скованные кандалами. Настроение хмурилось. Во рту лорда Тандера поселилась мышь, он хотел бы ее перекусить или выкашлять, но челюсти не слушались. Сквозь дыры в грудной клетке гулял ветер. Свеча догорела до основания и потухла. Лорд Тандер ждал заката, жидкого, как походная каша. В белой ванной твердая, как колода, лежала окоченевшая миледи Саммерс, ощущая, как по стеклянному глазному яблоку ползет муха. Леди Саммерс ликовала. В ее утробе, тщательно свернутый, обернутый тремя слоями транспортной пленки, скованный армированным скотчем, дремал младенец Иисус. Он вздрагивал ушами и подергивал крохотными ножками с мягкими еще копытцами. Иисус был жеребенок. В пыли, в песке, в соли, в сотнях крохотных окаменевших моллюсков, в растворенной в свете слюдяной крошке, плыл сквозь эоны ствол Праматерь-осины. Корни Праматери превратились в точеные хрустальные пальцы, ствол Праматери звучал, подобно сотне духовых, ветви Праматери, сглаженные солнечным ветром, колыхались, будто гибкие трубы оптоволокна, крона Праматери, жесткая, вспененная, звучащая гомоном космических птиц, едва заметно разбувалась и опадала. В стволе Праматери было дупло, в нем сидела белка и жрала орех. Лорд Тандер увидел, как заря серебрит, а после накаливает край небес, как пунцовеют облака, как оголенные птицы одеваются в багрянец и пурпур, и все ждал, ждал, ждал, верил, что первый луч новорожденного солнца вонзится в мягкое брюхо облаков и разворотит его, призовет того, кто так долго спал. И наконец луч пришел. Трехгранный, как шило. Неуверенный, точно пунктир, нарисованный детской рукой. Луч вышел из тьмы по ту сторону небес, точно твердь выпихнула его из себя — отправляйся жить один, прочь! — а облака напротив — не приняли, подобрали юбки и позволили скользнуть прям между ног. Горизонт вспыхнул и погас навеки. Пришла ночь. Растворившись в ней, лорд Тандер сбросил кандалы. Ничто больше не могло его удержать. В бесконечной этой темноте леди Саммерс обдумывала, мертвая устрица ее мозга умела обсасывать мысли, точно карамель, и мысли становились гибкими, трепыхались и дергались, протискивались сквозь щели черепа и исчезали. Сейчас такой мыслью была метафора столкновения Хаоса и Порядка, которой леди Саммерс одарил лысый кривоногий борец, державший додзе на склоне горы, где каждый день шел дождь. Хозяин додзе поочередно закрывал себе узкой ладонью леди Саммерс то левый, то правый глаз, и по шепоту кожи, неясно уловимому трепетанию, леди Саммерс узнавала, сквозь какую из глазниц борца дует ветер. Хаос — это комната, полная тьмы, — говорил хозяин додзе и плотно прижимал ладонь лежи Саммерс к глазнице. Шааааааоооо, — шумел прибоем далекий берег. Леди Саммерс прикусывала губу, до того остро холодели ее ноги. Свет — это луч, что вторгается в комнату, полную тьмы. Хвааааа, — трещали, остывая, скалы. Луч скопит тьму, делает ее вещной, осязаемой, явной. Свет заражает собой даже пылинки, даже пятна в глазах. Тьме никогда не вернуть своих позиций. Мы видели комнату, что в ней. Мы видели ее девичьи изнанки. Младенец Иисус шевельнулся в своем коконе. Леди Саммерс не удержала смерть. Дрогнула веком. Сквозь губы со свистом пошел воздух. Белка подняла крохотную, безмозглую свою головенку, и две игральные кости, что заменяли ей мозг, издали мелодичное — тринк-дррр, покатились по стакану, сея парные шестерки и заставляя тройки и четверки меняться местами, а когда упали в две квадратные ямки в основании черепа, на обеих горел чертов глаз: 1 — 1. Белка вынырнула из дупла и на ощупь, отрицая панику зрительных нервов, которые сходили с ума от бешеной тьмы вокруг, помчала вверх по стволу. Ей нужен был последний лист Праматери-осины. Та хранила его у самых корней. #писатьбольшенекому#япишуэтовосне

Хотел сбросить тулуп — правая отказала. Смотрел на нее, круто сваренную морозом, дотла алую, вывернутую наизнанку, ревел бы, да не было слез. Хмыкнул. Достал металлический бак с лекарствами, жгут, бабкин шприц. Набрал, матерясь сквозь зубы, четыре куба янтарного октября. И разбил вену штормом. Сел у двери, царапал ногтями краску, слоилась белыми бритвами. Смотрел, как затекает осенью рука, смеялся в тон хрустальным стонам. - Лед, — захлебывались голоса. — Лед. - А я нашел, — язык заплетался, выделывал пьяного. — Временная, беременная. За окном дрожал декабрь. Олег встал, раздирая спину о гвозди на стене. Восемь лет там висел портрет Ким Ир Сена, а теперь коричневый квадрат. Пустая стена. Перевернул календарь. И могильный вторник встал вокруг него на караул, отдал честь и свалился замертво. Олег посмотрелся в зеркало, снял с полки шапку, вывернул ее наизнанку и вышел прочь. Принимать стеклотару, не придираясь к отбитому горлышку. #писатьбольшенекому#япишуэтовосне

Тоньше волоса Они сказали — худей И хачу нет, несогласен, но тут такие ручищи, жвалы Оторвут! Патом, в казарме спросил одного дошлого, сквозь кожы жылы синии — это кто? Это армия — ответил, лег ничком, глазы зараковил и не дышит Я ево сапогом пнул Он сразу — чиво? И уже стоит боевой Я испужался Я такие тока от Михана видел А Михан войну таптал Вечером жрать недали И утром недали А в обед случился авианалед Крышу унесло Энтот дошлай спрыгнул с койки — клянусь Я видел, как он кружит по доскам и сапогами чертит Потом глянул на меня так, прощался, руками цоп и прям взял ракету и поташшил ее И в окно с ней Погиб И быки эти армейский И девка што меня шшупала Все сдохлые «Какие жвалы?» — поморщился Петренко. Никаноров пожал плечами. Это тощее недоразумение доедало третью банку каши, откусывало по половине галеты за раз и оглядывалось так резко, что позвонки трещали. Никого в этой глуши не было. Пустые тридцать км на границе с Монголией. Пограничники почесали носы, потоптались и продолжили допрос. - Кто на вас напал? Парнишка начинал быстрее работать челюстями, лопатки двигались, как плавники, он торопился побольше запихать в себя. Никаноров не выдержал, перекинул автомат за спину и взялся за тонкий, что твоя лыжная палка, локоть парня. Тот отвлекся от еды. Кусок галеты выпал у него изо рта. Парнишка во все глаза смотрел пальцы Никанорова. - Какая часть? Род войск? Фамилия командира? — по десятому кругу запустил Петренко. Не нравился ему этот взгляд. Нехорошо изучал парнишка руку Никанорова. - Ты отвечать будешь?! — заорал тот и дернул придурка за руку. Неведомо как он оказался за спиной у Никанорова, запрыгнул ему на плечи, вмиг закрыл замок из ног вокруг его шеи. - Эй! — орал Никаноров и крутился, махал руками как безумный, пытался сбросить урода с себя. Рывками того кидало, как наездника на родео. Петренко пытался прицелиться, но кутерьма мешала. - Падай! — заорал он. — Падай и держи его! Да, падай! Никаноров его услышал, тяжело рухнул на колени и сразу на руки. Худой полетел мордой вниз. И пропал. Петренко остановил приклад — и вдруг увидел. Худой был еще здесь, мерцал, отбрасывая солнечные зайчики. Он все еще сидел на шее Никанорова, только был совершенно плоский, спереди нормальный, а сбоку — вырезанный из фольги. Абсолютно двухмерный. - Ебать тулюсю! — заорал Никаноров и обрушил автомат прямо на спину Петренко. Какжи ето — худей? Меня ветром сносит, не могу я худей Я дошлого доел и пошол Шол шол Шол шол А тут эти Их я тоже сиел #япишуэтовосне#писатьбольшенекому

Мальчик из темного замка Мальчик из темного замка ненавидит трон своего отца. Это табурет без спинки с очень холодным сиденьем. Отца у мальчика нет, и мама заставляет его каждый день тренироваться — мальчик сидит на ледяном троне в одних трусах и ненавидит ненавидит ненавидит эту сволочь, которая однажды ушла за хлебом. Мальчик из темного замка любит бутерброды с сахаром. Мама делает ему сразу три, она ювелирно режет хлеб, ломти масла похожи на тонко порезанный солнечный свет, а сахар искрится бриллиантовым песком. Мальчик жмурится от удовольствия и долго жует каждый кусок, слушая, как хрустит сахар на зубах. Мальчик думает, мама не знает, что он притворяется. Мама думает, мальчик не знает, что она плачет украдкой. Мальчик из темного замка презирает зарядку и физкультуру, поэтому назло всему свету отжимается по тысяче раз в день, его пресс — каменная стена, его кулаки — стенобитные орудия. Мальчик смотрится в зеркало, отец опять его подвел — наградил простецкой физиономией, которую не исправишь никакими тренировками. Мама слушает из своей комнаты, как мальчик пыхтит, ее пальцы совершают одни и те же автоматические движения, чик-чик-чик, одни и те же, одни и те же. Мальчик из темного замка ненавидит школьную форму, она кусается, она пахнет нашатырем — им сводили пятна с брюк, она некрасивая. Мама одергивает мальчика, она тоже оделась максимально неброско. Мама знает, так их никто не запомнит. Мальчик из темного замка прячет крестик под майкой. Мама делает вид, что не заметила, но крестит воздух у него за спиной. Все равно это не поможет. Мальчик с мамой выходят из темного замка. В подъезде воняет котами и пивом, две бутылки разбились на площадке под ними, засохший пенистый хвост тянется к выходу из подъезда. Мама машинально тянется к почтовому ящику и отдергивает руку — он сгорел, соседние ящики скалятся, как трупы с обугленными пастями. Мама с мальчиком покидают темный замок. Мама надевает тёмные очки. У мальчика темные круги под глазами. Они идут, глядя ровно перед собой. Враги, шпионы и монстры крадутся за деревьями им вслед. Мальчик из темного замка заходит в сберкассу, встает в хвост очереди. Никто не может заподозрить школьника. Он смотрит строго перед собой, затылок пожилой дамы поглотил все его внимание. Мама осталась на улице. Ее руку греет рукоять ТТ. Доходит очередь мальчика из темного замка. Он делает глубокий вдох и левой рукой —помни, левой, только левой, не перепутай! — срывает саван мира, обнажает кости Той Стороны. Мальчик не дышит, он учился задерживать дыхание на две с половиной минуты. Мальчик терпит дикий холод — каждый день на ледяном табурете научили его стойкости. Мальчик видит, как в прореху лезут монстры, враги и лазутчики, как они вскрывают черепа людей в очереди, как ныряют туда, как обживают новые тела. На это уходит восемьдесят секунд. Мама нетерпеливо стучит ТТ в окно — поспеши! — мальчик задергивает кулису, пульс врывается в его голову, а осень обжигает кожу обычной комнатной температурой. Мальчик садится мимо стула. Люди вокруг недоверчиво вращают глазами и щупают себя. Мальчик встает, у него есть еще минута. Пока он чистит кассу за кассой, на него не обращают внимание. Контакт! — подает сигнал мама. Мальчик из темного замка выходит из сберкассы с раздутым портфелем, он не закрывается на замок, приходится нести его обеими руками. Мама смотрит на мальчика, кивает на звук приближающихся сирен: хочешь? Мальчик из темного замка ставит портфель наземь. Мама достает ему второй ТТ. Они смотрят друг на друга. В глазах обоих тихая мольба: пусть он приедет на вызов. Пусть это будет он. Мальчик из темного замка досылает патрон в ствол. Мальчик ждет отца с работы. Ему так многое нужно тому рассказать. #писатьбольшенекому#япишуэтовосне

Почему в вашем творчество столько римейков? (с) Прошлая неделя люто меня размазала. Писал едва по паре строк в день. Вчера накатило, накидал, разбросался. Мат, стеб, сорокинщина, диалоги (недо-пьеса). Велкам: https://telegra.ph/Proby-09-14-2 #писатьбольшенекому#япишуэтовосне