Найти похожее

Однажды, ему было восемьдесят шесть, нога не сгибалась, соседи утекли сквозь пальцы, никто его не знал, да и сам он плохо помнил звук своей фамилии, в дверь долго звонили, он разучился понимать звук звонка, потом ударили кулаком, он открыл. «Вы — он?» — спросила, как гвоздь забила и пришлось сознаться. Вышли в город, она цокала быстро, но его не обгоняла и вроде как двигались в шаг, она говорила и говорила и говорила, и вроде даже пробилась, он понял, что про него пишут книги, снимают кино, не у нас, там, и вот она тоже пишет. «А розовый сад все еще жив?» Откуда ему знать, он Сиф, Холуй, Говноротый — почему так разом обварило его народной нелюбовью, что он открыл, кого ударил? Вышли на берег. Вовремя. Экскаваторы подбирались к «Розовому саду». «Постойте! — закричала она. — Не смейте! Эй!» Он взял ее за руку, веско и окончательно, она рванулась, но осталась на месте. Экскаваторы врубились в композицию, враз смяли, потащили чугунные могилы, наматывая их на траки, в мелкую пыль лопнуло стекло, розы, алые во всю мощь в этом месяце, брызнули в воздух. Экскаваторы крутились на месте, затирая его последнее слово. Он не выпускал ее локтя, она сорвала голос, рыдала. Экскаваторы убрались, стрелка подползла к пяти вечера, на заводе прозвучал гудок, пришли в движение толпы муравьев, занимающих остановки общественного транспорта. Он стоял, не шелохнувшись. «Сейчас», — солнце нырнуло в пруд вниз головой и по сатиновому подолу неба растеклась жемчужная благодать кучевых облаков. Он развернул ее к себе и крепко, на поражение поцеловал в губы, она трепыхнулась, но с интересом ответила. Небо рассыпало перед свиньями бисер звезд. Он обнимал ее за талию. «Я расскажу тебе все. Я видел Великую страну. Я помню ее лучше всех». #инктобер#приниматьад#нетинебудет#retrosovietwave

Банши Уууууууу — дует ветер Закрой окно — просит мама и кутается в одеяло, но дыр в нем больше, чем веснушек на твоей коже, ты с детства носишь имя Рудый, солнце забрызгало тебя соком. С нею он уединился — продолжает мама, непонятно о чем, — я спросила: для кого разожжен очаг, он смолчал, я спросила: для кого приготовлен обед, он смолчал. Мама плоха, во сне из ее рта вылезают скорпионы, над башней, куда ты принес маму, вьется клин траурных птиц. Граааааааа — кричат птицы. Твою сестру звали Накомба — неожиданно здраво говорит мама, приподнимается на локтях и смотрит в темный угол, точно Накомба стоит там, ладонями закрыла глаза, чтобы не выдал блеск белков ее ярких глаз, Накомба — так звали твою служанку, девочку для игр, ты ударил ее прутиком в саду, вы играли в лошадку, по очереди становились лошадкой, ты ударил ее, а она упала и закричала, как подстреленный жеребенок, ты видел, как он падает и кричит, падает и кричит, падает и кричит, тысячу раз по кругу, Накомба упала всего раз, а когда настал ее черед, не ударила тебя, а поцеловала свою ладонь и приложила к твоей щеке. Она горела еще три дня. Ууууууууу — надрывается ветер и качает ставни, петли скрипят, ржавчина летит во двор, собравшиеся люди задирают лица, ржавчина кружит, как редкостный рыжий снег, лица людей покрываются веснушками, теперь вы все — побратимы. Какая мерзость — говорит мама и гремит кандалами, ей сковали ноги и руки, замкнули кольцо на шее и бросили цепи вдоль тела — неужели к власти пришел Олеандр? К власти пришел я, — хочешь сказать ты, но то ложь, а врать ты не обучен, любое лживое слово выступает у тебя на лице и шее кровавым потом, ты кряхтишь, мычишь и мучаешься, ты слепая кукла, надетая на руку бродячего актера. Они станут пить кровь — мама убедительна — из Накомбы выпили всю кровь. Ты вспоминаешь, как это было, красные мантии, белые маски, перекрещенные мечи над головой, связанные за спиной руки, и унижение — стоять на одном колене перед безликой, смазанной полутьмой в пятна толпой, пить, с бульканием втягивая теплую еще кровь Накомбы, слушая, как трясутся ордена и подбородки, как, несмотря на строгий запрет, перешептываются слуги отца, они все здесь, до единого, самый плюгавый и жалкий министрик и то нашел захудалую мантию в шкафу деда и спустился в катакомбы свидетельствовать твою покорность, твой завет трону. Я так боюсь смерти — мама сидит на кровати, откинув покрывало, на темной ее груди сияет огнем талисман, он пульсирует в такт ее сердцу. Вы же за этим пришли? Это же вам и нужно? Нет, нам нужно иное — отвечаете вы и продолжаете смотреть. Мама, лягте — говоришь ты, впервые обращаясь к ней, как к королеве, не как к матери. Мама ложится, из стен, из теней, из укрытий выбегают женщины, накрывают лицо мамы платком, она еще дышит, платок колышется, расковывают ей руки, с грохотом и звоном бросают на пол цепи, они разлетаются вдребезги, как лед, складывают руки на груди и связывают их одним движением, без сигнала женщины выхватывают молотки, как они сияют в ртутном свете вечных свечей, и одновременно обрушивают на маму, приколачивая ее к кровати. Ааааааааа — кричит мама. Ааааааааа — вопит, волнуется толпа за окном. А. А. А. А. А. — раскачиваясь, схватившись за голову, стонешь в углу ты. Мама отходит. Ты спускаешься к своему народу, стаскиваешь шапку с волос, люди всё видят, люди опускаются на колени, ты седой, как и положено после бдения. Ты молчишь. Рассвет наливается силой. Ты говоришь — благословлен плод чрева твоего, матерь. Благословила ты меня жить, благослави ныне на царствие. Уууууууууу — кричит ветер, вопит на семь голосов, проникает в кости, гуляет в них, наливает в живот ледяного свинца. Падают люди, разбивают лица оземь, ломают пальцы, затыкая уши, вырывают языки, от страха позвать. Проклят, проклят будь — поет мама. Жила королевой, стала банши. Помедлив, точно решаясь на что-то важное, трескается до основания и начинает падать башня, в которой нашла конец мама. Ты смотришь. Тебе здесь до конца. #инктобер#приниматьад#нетинебудет#писатьбольшенекому

Кресло с продавленной сидушкой Психотерапевт у нас с Рогулькой был общий. Звали ее — Нина Евстафьевна. Крупное свое, треугольное тело, увенчанное крохотной головенкой, она носила легко и упруго, на носке проворачивалась, точно балерина, и влекла за собой запах пыльной степной травы. Рогулька в ее кабинете рыдал. Однажды я пришел на четверть часа раньше и долго не мог распознать эти тонкие, гвоздь о стекло, всхлипы. Даже ухом к двери прижался, но так стало еще хуже, дермантин скрипел и трещал, превращая всхлипы в совсем уж марсианскую какофонию. Рогулька вылетел из кабинета внезапным и сокрушительным маневром, дверью меня отбросило к стене, зазвенели трехлитровые банки, составленные в батарею, а сверху на меня рухнул велосипед, бед не натворил, но шуму наделал. Рогулька даже не глянул в мою сторону, тер глаза кулаками и вскрикивал, точно догоняли его невидимые обидчики и били игрушечными пищащими молотками. «Кфиндель, — Нина Евстафьевна заполняла весь дверной проем, не оставив свету ни щелочки, — что-то рановато ты». И в полутьме коридора блеснул ее золотой зуб. Я аж заледенел. И откуда знает дворовое мое космическое имя? Нина Евстафьевна поворотилась боком, и вакуум ее кабинета всосал меня. Беззвучно, но стремительно. А велосипед звякнул позади обиженно. Ноги успели сделать чак-и-чак, и вот я уже прилунился в огромное и бешено холодное — на что я был ледышка, а тут кромешный абсолютный ноль — кресло. Подтянул колени и спрятался в них подбородком. «Будешь? — звякнула Нина Евстафьевна пробкой квадратного графина, подняла такую же ровно срубленную рюмку, прорвавшийся сквозь строй портьер луч, растопился в ореховом нутре налитого. — Знаешь?» «Чего?» — звонко, точно распевшись, спросил я. «Отчего Рогалев сбежал?» «Ведьма вы». «Допустим, — Нина Евстафьевна села на край стола и синхронно, с завидной цирковой грацией, поболтала по очереди, в строгой гармонии и текучем ритме: рюмкой, головой, рукой, ногой, рюмкой. — Твое здоровье». «Кто в кабинет к вам зайдет…» «Как интересно, продолжай». «… тот вовек геометрию не сдаст». Нина Евстафьевна рассмеялась. Рот она раскрывала нешироко, но голову запрокидывала, точно пила из бутылки, и звук выталкивала звонко, как на горне играла. «Напротив, Кфиндель, вовсе напротив, — отсмеявшись, стала серьезной, даже грозной, — только так ее и сдать». Кресло подо мной застонало, я слышал, как ноет сиденье, стреляет, точно трещина по льдине, и чуял — провалится, и я вместе с ним — прямиком в бездну. Потому в подлокотники вцепился и на локтях повис. «Хорошо тебе там?» Я посмотрел себе под ноги, и увидел бездну перекрещенных огней. То ли звезды, то ли окна удаляющегося поезда, то ли безумные светляки. Я висел над миром кипящей тьмы, которую туда-сюда пересекали, струились, разрывали пятна света. Мигрировали и распадались, собирались в каре и шеренги, рассыпались бисером. «Отпусти руки, — Нина Евстафьевна поставила рюмку и сидела, глубоко наклонившись ко мне. Столешница под ее пальцами скрипела. — И увидишь, что дальше». #писатьбольшенекому#retrosovietwave#нетинебудет#приниматьад

Крестная мать На крестины звали паука. Появлялся он из банки, но не обычным способом — ткался из мути, из жижи, из гнусного духа эпохи и каждый раз выходил разным. Паука утверждали на животе ребенка, и тот умолкал, хотя прежде кричал-заливался, а тут — полное silencio. Паук трогал младенца верхними лапами, перебирал, точно касался раздумчиво клавиш, и младенец издавал крик, но не бессвязный, путанное гортанное наречие, а взрослый крик пожившего человека — крестники слышали в нем соль и ярость, пламя победных кличей и эврику спонтанных открытий, согласие и отказ — и по этому крику давали ребенку имя. Паук подбирался выше, растопыривался, приникал и единым махом кусал младенца в шею, прерывая крик, превращая глас в писк. Сей же миг крестные накалывали паука на тонкую серебряную иглу и водворяли назад в банку, где он растворялся в муть. Редчайше паук уворачивался от иглы, переворачивался кверху брюхом, и крестники видели масть паука, его имя. Сегодня было тезоименитство Матери. #приниматьад#caratimes#инктобер#нетинебудет#писатьбольшенекому

Сходил на Мини-Грелку, написал рассказ из серии #retrosovietwave про Маняфу. Тема Грелки была «Семья будущего», думал — сочинял нечто позитивное, нырнул во мрак, вынырнул, задыхаясь. Отвык за день писать 30к знаков. Вроде получилось: в моем стиле, достаточно сюжетно, занял шестое место (Грелка шла одним туром, участвовали только победители прошлых Грелок). http://leningrad.su/makod/show_product.php?n=16890 Спасибо, Лансу Кулакову за нейро-иллюстрацию. Будем жить! #писатьбольшенекому#нетинебудет

Очередной долгострой. Сдвинутая советская реальность. Станция электрички Шувакиш. Туча — так у нас называли толкучку, народный базар. Магия Запада: https://telegra.ph/Firmovye-shtany-07-12 #писатьбольшенекому#retrosovietwave#нетинебудет

Туманный день В lud у любого hombre есть два неписаных закона: Последняя чаша и спросичто. Garlic Чехов подпирал спиной башню, чья вершина терялась в густой лазури. Небо было выскоблено до дна. Ни единого облачка, ни заусенца, ни волоска. У ног garlic Чехова валялась пустая чаша. Что он предпочел: тхина milk, сарада espiritu или латунную vodka — вряд ли кто потратил бы свое дыхание, чтобы вызнать это. Напротив garlic Чехов, повернувшись к нему боком, спрятав обе ноги одна за другую, а рукоятью громадного кавалерийского Миротворца скрывая голову, стоял, переминался Исав. Garlic Чехов не спешил. Вопрос не терпит суеты, но и за ответом долго не ходит. Garlic Чехов цедил воздух сквозь редкие зубы, тасовал вдохи, чесался носом о верхнюю губу, кряхтел. Исав выжидал, рука с револьвером дрожала, но держала. «По большому счету, — сказал garlic Чехов, — вопрос меж нами нами может стоять лишь один: сколько за меня дают, и кто?» Муха оторвалась от стены башни и атаковала Исава, он растерял всю свою прочность, подпрыгнул, звезданул по лбу рукоятью, затанцевал, проклиная и отмахиваясь от насекомого. Garlic Чехов потянулся за своим револьвером, рука упала, пальцы беспомощно скребли грязь. «У меня шашни с твоей Эби», — закричал Исав и выпустил в garlic Чехов весь барабан. «Врешь», — из дыр в теле garlic Чехов вытекал лоскутной, похожий на длинные клоки собачей шерсти, туман, он вмиг спутал Исава по рукам и ногам, опрокинул, потащил по земле, собирая его телом камешки, траву, репьи и гвозди. К полудню город утонул. К закату лишь пара футов бесконечной башни торчала из густого тумана. Назавтра мы сели играть в преф. #инктобер#писатьбольшенекому#caratimes#нетинебудет#какэтосвязано#приниматьад

- Что-то вырисовывается? — гоготнул О’Шоннеси, и я мстительно растоптал его версию: - Откуда фигура в черном знает даму в автомобиле? Где выстрелы? И почему, черт возьми, ночь? Сержант О’Шоннеси покровительственно похлопал меня по плечу: - Это же нуарное стекло. Все было ровно так, как оно говорит. Анти-полдень. Дело закрыто. Я смотрел, как улики растекаются в дым. Нуарное стекло выбрало жертву. Зеленщик. Он отвернулся. К нему приходил Лесли Гигинс. Зеленщик. Черт. Какая глупость. - Ну нет! — я выбил из рук О’Шоннеси коробку со стеклами, день разлетелся вдребезги, О’Шоннеси оступился и упал. Я встал над ним, черная фигура, заслоняющая солнце, в моих руках невесть откуда появились «Большие надежды». — Я не дам тебе испортить мое дело. Когда с О’Шоннеси было покончено, в голову мне пришла остроумная идея. - Отдел внутренних расследований будет доволен, — пыхтел я, примеряя ботинки О’Шоннеси к следам на спине и заднице Лесли Гигинса, — продажные копы всегда в цене. Коммодский дракон с одобрением смотрел из саквояжа, дама в зеленом турнюре мне кивнула, зеленщик перевернул табличку на «Открыто», а револьверная ворона с хрустом опорожнила барабан. Домохозяйка перегнулась через подоконник и призывно сверкнула вырезом. - Горю на работе, — распустил я неудобный галстук Лесли Гигинса и поспешил на зов плоти. На место преступления вернулись молодой коп и журналист и доделали за меня бумажную работу. #писатьбольшенекому#инктобер#приниматьад

Шум Кла-ви-фи-цированный… тьфу! Ква-ли-киф… да ёмоё! Ква-ли-фи-ка-ция. Во! Квалифицированный слушатель в музыке находит свое. Это в начале своего ушного пути ты просто прешься. Пррррррррр прррррррр. Звукоподражжжжжжжание. Дрожжжжжжание. Держжжжжжжание. Державин. Дрова. Древний. Дремаллллллллл. Как один звук переводит стрелку и ррррррррельсы — рррррраскатистое эррррррр! — бребезжжжжжжжжат. Квалифицированный слушатель в состояние отделить один инструмент от другого, не закрывая глаз, расщепляя слух, продолжая, как детстве, кайфовать от ритма, от горячего потока, от едва уловимых акцентов перкуссии. Кай-кай! Кай-кай! Это картавый карррр — карррр. Это безногий кайф — кайф. Это безррррррррукий кррррррай — кррррррай. Кого хочешь выбир-рай. Здесь шум, там грай. Затем приходит понимание гармонии. Сочетаний. Парадоксов. Асинхронности. Звуков невпопад. И только полюбив шум, ты начинаешь слышать их. Звукоедов. Шумогрызов. Существ, живущих по ту сторону музыки. Они едят звуки. Они прогрызают тоннели в шуме. Они тихие, скрежет их пастей едва различим. Но они неистребимы. Неустранимы. Неутомимы. Вот и теперь они прервались и слушают, они поняли, что привлекли наше внимание, и мой тебе совет — прячься. Окружи себя бесконечными звуками: капающей водой, работающими электроприборами, шорохами хомяка в клетке, шумом колес за окном. Чем угодно. Ведь стоит тебе остаться в полной тишине, им станет нечего есть. И они возьмутся за тебя. Ведь колесики, артерии и молоточки внутри твоего тела не утихают ни на миг. #писатьбольшенекому#приниматьад#инктобер

Зомби У меня трехчасовой рабочий день. Начинается все просто: десять минут фитнес-рабства — вы смотрите, я делаю, вы говорите, я прыгаю, танцую, подтягиваюсь. Фитнес дает мне завтрак и почистить зубы — изи мани. Потом ядерные сорок — веб-джихад, хорошо, что я не помню, что мне приходится говорить и делать, но сбитые о стены и пол костяшки пальцы, высокий рейтинг и щедрые донаты саудитов говорят, что я свиреп и убедителен. Перерыв. Обычно в него я сижу на толчке и делаю вид, что сру. Мне нужно подготовиться к самому сложному. Детский час. Линия работает нечетко, несмотря на гарантию забвения в 97% процентов, я что-то запоминаю. Дети ужасны. Я ем то, что не стоит даже нюхать. Я засовываю мелкие предметы туда, откуда их может достать только хирург — у всех нас ежедневный скрининг под седацией. Я — хомячок Господа. Я показываю, как не стоит делать. Детям интересно. Дети меня любят. Секс-пятиминутки не в счет. Это даже приятно. Кому-то интересно мое тело, простые механические движения. Экран, лубрикант, выключенное видео с той стороны. По понедельникам, средам и пятницам дальше у меня уроки врачей, сколиопластика — здорово, вправление суставов — не очень, проктология и урология — практически как секс-пятиминутки, только дольше и детальней. Вторник и четверг — школа травмы. Давайте просто пропустим. Нет, я не хочу говорить об этом. Да, у меня есть уборщица. Нет, современные швы растворяются примерно за три дня. Да, я успеваю восстановиться. Нет, мама, у меня все в порядке. В финале рабочего дня — глоссолалия. Мы просто мычим хором, и это растворение в пра-языке, бурное словоизвержение, словоргия — то, ради чего я вообще стал телеуправляемым зомби. Что я делаю остальные часы? Вяжу, высаживаю растения в саду и играю на блок-флейте. А еще я хорош в выпечке. Крайне хорош. #инктобер#приниматьад#писатьбольшенекому

Нашел в закромах родины образчик ничем незамутненной дебилотеки и гребатории, с матюгами, сексизмом и шизой: Спутник Это история в ответ, самостоятельного звучания не имеет, потому что пошлая и бессмысленная. Обзавелся я им как бы со сраму. Не знаю, что это: червь, жук или микроб какой, но только всю малину он мне изгадил. Сперва только девок портил: сунешь в нее раз, потом еще и еще пяток. А она уже мегера, сущая крабова дочь, гидра подводная, бацилла сучья. И канит, и ревнует, и ноет, и денег просит, и сил никаких — не дает, а душу вынимает, почем зря. Сплошное скотобесие, а не баба. Думал, нарочно таких выбираю, чтоб сучилище клятое, чтоб от похоти сгорала, но взамен мозги того. Нет, энк мне во всем признался. Я его после случки полоскал, больно горячо сделалось, вот и пошел остудиться, помял для порядка, ощупал для верности, живой он там или червем повис, тут он мне и говорит: «Нехорошая то идея повторно с этой отроковицей шпиговаться» — ей Богу, так и сказал: «шпиговаться» — я и слова такого не слыхал, мерзкое оно, будто «шпикачки» — как бы жарю я в ней свой сосисон. «Это с чего ж нехорошо?» «А вот она сукаджусом уже напиталася и скоро голову тебе делать зачнет». Сукаджус, смекнул я, это вроде как пиздаджус, только не ради удовольствия, а исключительно ебли мозгов для. «И что за совет имеется?» — осторожничаю, хрен знает, что хрен посоветует. «Бежать и мудака собой строить, на смс не отвечаться и шхериться, как падла». Мудрый совет, впитал его точно ультрафиолет в отпуске и как был прямиком из сортира в окно и намазался. Так и стали мы с энком мудростью его промышлять. Живо я вспомнил всякую низкую пацанью науку, как кидать, как дурить, как харю кроить жалостную или борзую, как шептать пахлаву всякую, как змея запускать, короче, обернулся подлинной мразью. Но вдостал нахлебался пиздоджуса и мохнатых сейфов изрядно повскрыл. Пока сука этот, энков наездник, кто он там, жук, червь или микроб не решили меня опрокинуть. «Слушай, — говорит, а я рукой занят, потому весь внимание, — слушай, а вот нет в тебе огня или там желания, в другую масть перекинуться?» Я руку не торможу, а сам в думки, это вообще тема ровная, чтоб сразу не кончить. «Смотря, что там?» — выдавливаю. «Ну деньга там, власть, карьера, — заторопился энк, — уважение, признание, почет». «Эээ! — кричу. — На такую шляпу меня не купишь!» И вновь занырнул в пучины беспробудной синьки и промискухуйпоймичего. #инктобер#писатьбольшенекому#приниматьад

🖤🖋 Пара фоточек, о том как проходит мой #инктобер