Страхи мужика

Вонь молотом ударила в живот, минуя ноздри. Старческая, застарелая, жидкая. Сеня закричал и согнулся, выкашливая из себя какие-то острые комки, слух дико обострился. Мумии скрипели и лопались. - Родина, - закричал Сеня, превозмогая треск рвущихся связок, - это не мать и могила. Родина - это вопрос. Кто ты? Зачем ты? Зачем ты здесь? Что у тебя с ней? Какого ты корня? Какие дашь плоды?! Упал и умер. Нина Николаевна вынесла Сеню на крыльцо Дома. Постояла над тощим, абсолютно белым тельцем, поцеловала его в холодный лоб, проверила трепыхание жилки на шее. Хромая, вернулась в зал и принялась ворошить скорлупу треснувших тел. Они были похожи на кипы ссохшихся газет. Нина Николаевна находила младенцев, шлепала их по заднице и слушала, слушала, слушала, как они кричат. Потом разгребла одно из кресел и упала в него. Уже навсегда. Сеня Евлашкин вошёл в класс, прижимая к груди любимую книгу. Десятки пар глаз смотрели на него и не узнавали. - Сегодня я расскажу вам про одну... вещь? Понятие? Слово. Никто не знает, что это такое. Но это - очень важно. Как мама. Как любовь. Как мечта. #писатьбольшенекому#какэтосвязано#retrosovietwave

Антоха пошел клянчить, выглядел он лет на шесть, лопоухий белобрысый, монетки просил у бочки с квасом и не заметил, как взяли его в клещи «репейные». Этих мы боялись. Делали вид, что просто неинтересно нам с ними, а сами стороной обходили. «Репейные» собирались за ангаром, жгли доски, курили махру, мучали кошек, поляна за ангаром вся заросла высоким чертополохом, потому и «репейные». «Ути-пути, мамина радость», — заводила «репейных» Костяк взял Антоху за локоть и оттащил чутка в сторонку. Надо было кричать, но Антоха был гордый. Взрослые на малых внимания не обращали, кто квас покупал, кто мимо стремился. «Репейные» подскочили вожаку на подмогу, схватили Антоху и утащили за кинотеатр. «Чего стоим?» — дернулась Нинка, девчонки часто бесстрашней пацанов. «Отпустят, небось», — опустил руки Толик. У меня уши загорелись от его страха, и того, как сильно испугался я сам. «Чего они ему сделают?» — Сёма, здоровенный болван, самый большой и сильный из всех, кого я знал. Он говорил моими словами. Я кивнул. И тут увидел, как Нинка берет ветку акации, гнет ее, силится оторвать, качает из стороны в сторону, а ветка не поддается, махрится, но не ломается, и понял, что трусить больше нельзя. «Идем». «Репейные» прижали Антоху к стене. Костяк задрал на нем рубашку, натянул Антохе на голову, тот мотал ею, ослепленный, скулил тоненько и лягался. Костяк чиркал по тощему животу Антохи грязными ногтями, охотился, гиена. От каждого такого чирка Антоха вскрикивал. «Эй», — я дал звонкого петуха, но все обернулись. Даже Антоха затих. «Чего вам, курочки?» — дрянной он все-таки был, этот Костяк. Улыбался так мокро. «Отпусти его». «А если нет?» — и тут с Костяком что-то приключилось, я услышал, как за мной скрипит дверь, открывается, точно с мороза. В спину мне пахнуло. Я задрожал, обхватил себя руками и пропустил момент. Как он прорезался? Откуда? Между нами стоял черный милиционер. Зыркнул на нас через плечо. В его зубах потухала и вспыхивала неизменная сигарета, каждая затяжка раздувала меха его щек. «Предатели, — обвинительно показал пальцем черный милиционер, — Вот вы где. Вот вы!» Он прыгнул на «репейных», упал на них, растопырив руки. Цчччччшшшшваааах! — черный милиционер дернул головой, и Костяк заорал, из его распоротой щеки фонтаном хлынула кровь. Черный милиционер сплюнул в другого «репейного» бритвой и захохотал. Антоха упал и скорчился, я видел его сквозь лес мечущихся ног. И тут все прекратилось. «Репейные» разбежались. Нинка стояла возле Антохи, подняв тонкие свои ветки, сжимая булавочные кулаки, но я бы к такой близко не подошел, до того страшно она смотрела. Но она была наша, настоящий друг, до конца. Мы с Сёмой подскочили к Нинке, Толик дышал мне в ухо, подхватили Антоху. Черный милиционер стоял неподвижно, запрокинув лицо в далекое светлое небо. «Бегите, мальчики, — неожиданно ясно, неожиданно трезво сказал он, — бегите домой. Предупредите родителей». «О чем?» — не выдержал я, до глубины больной обидой на себя, зачем обзывался, ругал его. «Идет, — не опуская лица, показал что-то в небе черный милиционер, и его награды звякнули, подтверждая, — идет буря». Тем вечером ударила первая Вспышка. #писатьбольшенекому#retrosovietwave

На языке огня У костра сидели всемером, молчали. Сипа ковырял палкой угли, чертыхался от искр, летевших в лицо, ворошил пепел. Дыма не было. Нина не выпускала из лапок Семена, да тот уже не рыпался, смотрел в небо, запрокинув голову, точно шея крякнулась, и сопел. - Как следы, — начал Тимурка и осекся. Никто даже не обернулся, только Ниротка ухом повела, дескать, сам поймешь? Сипа протянул руку в ночь и вынул два полешка, домиком водрузил их над тихим, равнодушным пламенем. Катенок сунула в него руку, смотрела, как дрожат языки, опаляя ладонь, и криво улыбалась. - Че вся в него не залезешь? — Чих-пых разговоров не стремался, отщелкнул крышку портсигара, выронил на ладонь «Приму», голыми пальцами достал из костра уголек и вкусно затянулся. Смотрел-морщился, как тает уголек в его руке. А следов никаких. - Домой надо, вот что, — Адвдеева одернула платье и решительно вскочила на ноги. - И че мамке расскажешь? — Чих-пых смотрел на Авдееву так развязно, как никогда прежде не позволил бы себе. «Жег взглядом», — подумал Никон и понял, что ищет пальцами, что угодно: камень, осколок стекла, ветку. Боялся, что пустой рукой Чих-пыха не вырубит. - Что пошли в поход и заблудились. Правду скажу! — вспыхнула Авдеева и впрямь полыхнула: изо рта вырвался алый сноп, глаза плавили глазницы, отчего лицо сморщилось, потекло по груди ее платья. Авдеева подняла руки, не веря. Пальцы сияли, как сапфиры. - Говно твоя правда, — скучно сказал Чих-пых и дернул за плечо Семена: - Блаженный, — тот не отвечал, все пялился в небо, открыв рот, — слышь меня? Че делать будем? Чих-пых признавал единственного авторитета — ходока по Подвалу мира. Сейчас ходок лежал на коленях Нины, остро задрав подбородок, и сипло дышал. - Ребята, — зарыдала Авдеева, пытаясь вернуть лицо на место, но там уже было новое, безупречное — сияющая нефритовая маска — потом лицо подернулось дымкой, как над асфальтом в жаркий день. И все стало, как было. Даже родинка над верхней губой вернулась. - Дальше — воевать пойдем, — разомкнул губы Семен. - Отвянь от него, — Нина даже не посмотрела на Чих-пыха, но он отпрянул. Никаких спецэффектов, просто почуял, что эта его заживо спалит. - Так чо, мы типа огненные люди? - Мы — огненные твари, — сказал Тимурка, Ниротка обняла его за плечи и легонько дунула в ухо. — С кем воевать, Семен? Семен закрыл глаза рукой, лежал так, вслушиваясь в ночь, все затаили дыхание, признавая Семеново первенство, затылками слыша шепот его мыслей. - Выходит, что со всеми. Катенок, такая крохотная, едва по плечо Сипе, поднялась и сдула с ладони искры, те летели, расцветая, прекрасные, как звездное небо. - Я мамку жечь не стану. И Вовчика. И школу. Я вообще никого не трону. - Чо мы, фашисты что ли? — поддержал ее Сипа. - Тогда врать, — умылся ладонью Семен, огонь бежал за его пальцами, точно запоминая нос Семена, его брови, губы. - Я смогу, — сказала Ниротка и повторила, запоминая накрепко, — я смогу. #писатьбольшенекому#retrosovietwave#какэтосвязано

Ниротка подбрасывала пингвина, тот взлетал в нездоровое янтарное небо на метр над ее головой, не более, и грузно падал. Ниротка подхватывала пингвина у самой земли, каждый раз все ниже и ниже, уже чиркая костяшками по слежавшемуся снегу, все ждала, что пингвин издаст хоть какой-то звук, хоть писк, хоть чирикание. Но он взлетал и падал, взлетал и падал, как камень, как кукла, набитая песком. Ниротка рассвирепела и грохнула его оземь, чтоб почувствовал, чтоб все кости лязгнули. Пингвин завалился на бок, из рассеченной шкуры сочилась бурая кровь. Пингвин перекатился на лапы и, не обращая внимания на Ниротку, а уж та дала волю бешенству, шипела, драла доху ногтями, пинала член, вылепленный из снега Сидориным и Райнисом, член обледенел, Ниротка ушибла об него пальцы, и орала совсем уж неприкрыто, проклинала пингвина, что косолапо убегал прочь, в вечную тьму, ее протуберанцы вонзились в янтарный купол, рвали его и пожирали, свист поселился в костях, еще далекий, он уже дрожал тонким напевом, и нельзя было выбросить его, отторгнуть, забыться, станция «Горизонт» полыхала огнями святого Кислева, в антенны дальней связи лупили молнии, беззвучные, линейные, над станцией расползалась тьма, и пингвин добежал-таки до предела, пробил желтушную стену купола, на миг его силуэт стал белым, но потом в него ворвалась тьма, вонючая, полыхающая, как лужа горящего мазута, пингвин нырнул в нее, и Ниротка видела, как неспешно и величаво скользит он внутри тьмы, как зарастает дыра в боку, покрывается сияющей коростой, как пингвин разевает клюв и о чем-то говорит — это речь, сколько вам повторять, они говорят! —другим пингвинам, которые резвятся вокруг. Но тут сзади налетел кто-то крупный — «Измайлов, черт тебя дери!» — закричала Ниротка, но тот не слушал, тролль, а не человек, шагающий экскаватор, он волок Ниротку в сторону шлюза «Горизонта», и сколько бы она ни проклинала, но правота его была, как железнодорожный костыль — тяжелая и острая. Ворота шлюза отсекли первые струи тьмы, те, что попали внутрь, съеживались и испарялись на глазах, оставляя по себе жирную креозотную вонь. «Пингвин, — встрепенулась Ниротка, дура, какая же ты дура, — Мы должны забрать его внутрь». Тьма пялилась на нее во все иллюминаторы. Тринадцать сантиметров стали и искусственного хрусталя отделили их друг от друга. Райнис вздохнул, притушил окурок, он уже обжигал пальцы, и положил руки на клавиши. Чайковского Ниротка не вынесла бы. Сегодня давали Бетховена. #retrosovietwave#какэтосвязано#писатьбольшенекому#япишуэтовосне