phobosov

Я/Мы Зюганов Информационный повод: Глава КПРФ Геннадий Зюганов предложил немедленно изъять вклады физических лиц у банков. Зюганов обратил внимание на то, что в банках «в условиях войны» лежат 67 трлн рублей, принадлежащих физлицам, и 63 трлн предприятий, что суммарно составляет 130 триллионов. «Минимум на 30 трлн руб. дополнительного изыскать без промедления. <...> В банках сегодня лежат 67 трлн ваших денег. 67 трлн и 63 трлн предприятий. В сумме 130 трлн. Это три государственных бюджета. Лежат и обогащают банкиров», – объяснил Зюганов. Решением финансовой проблемы Зюганов видит издание президентского указа о конфискации и принудительном перераспределении ликвидности… И вот он пытается решать проблемы, непосредственно связанные с экономикой, ни черта в экономике не смысля. В логике Зюганова отсутствует понимание того, что размещение денежных средств на банковском депозите само по себе является актом долгосрочного инвестирования, в том числе и в государственные институты, которые через систему межбанковского кредитования и государственных облигаций используют эту ликвидность для поддержания макроэкономической стабильности. Тем самым он демонстрирует симптом, который можно назвать “быть коммунистом”: он видит симптом финансовой системы и пытается его разрешить полностью закрывая глаза на экономику, как на процесс циркуляции и обмена. Будучи депутатом, он может позволить себе требовать макроэкономических изменений, абсолютно ничего не смысля в природе инвестирования и воспринимая капитал как объект, который можно просто отобрать. Он действует не от лица понимания законов рынка, а как чистый рупор собственного симптома, слепой к логике обмена. Центральный вопрос психоанализа - что такое сексуальное? Он регулярно подвергается точно такой же редукции и овеществлению. Обывательское (и псевдоаналитическое) представление сводит сексуальное к генитальности, скабрезным означающим или метафизики у некоторых лаканистов. Однако радикальное открытие Фрейда - это обнаружении либидинальной экономики. Сексуальное у Фрейда - это измерение инвестиций (Besetzung, переведенное Джеймсом Стрейчи как катексис, а во французской традиции - как investissement). И здесь любой симптом - это ещё и либидинальное вложение, способ, которым субъект организует свое прибавочное наслаждение. За симптом всегда уплачено либидинальной валютой. Он включен в сложнейшую систему внутренней психической циркуляции, где страдание парадоксальным образом обеспечивает стабильность всей структуры. Узнать об этой экономике из книг, семинаров или лекций невозможно. Теоретическое знание дает лишь абстрактное представление о метапсихологии, но подлинная встреча с либидинальной экономикой, с тем, как лично мое либидо инвестировано в объекты, симптомы, а главное - в перенос, происходит исключительно в пространстве собственного анализа. Важно, что собственный статус, именование себя аналитиком, не гарантирует излечения от субъективной слепоты. Есть множество очень умных теоретиков, которые блестяще ориентируются в текстах, пишут статьи и ведут семинары, но при этом абсолютно ничего не знают о либидинальной экономике. Здесь знание, как утверждал Фрейд, даже может скорее способствовать сохранению дистанции с сексуальным. По этой же причине Фрейд настаивал именно на окончании анализа, что можно понимать ещё и как завершение связи со своим аналитиком в смысле переноса, то есть чтобы после завершения работы не оставалось с ним “экономической” связи, в виде сохранившейся привязанности или ненависти. То есть чтобы убедиться, что анализ не сослужил ненароком службу желанию незнать. Короче, мой вопрос в том, чтобы будучи аналитиком не впадать в зюгановщину (возможно неслучайно в некоторых аналитических кругах особой популярностью пользуется неомарксизм и всякие формы социализмов). Можно обладать энциклопедическими знаниями о психоанализе, цитировать Лакана в оригинале и знать наизусть все формулы сексуации, но при этом в клиническом акте оставаться слепым популистом. Как сделать так, чтобы клиника не была трибуной для вещания личного симптома.

В кинематографическом диптихе Паоло Соррентино (Молодой Папа и Новый Папа) Церковь функционирует как отлаженный политико-экономический аппарат, интегрированный в капиталистический порядок. Она занята распределением бюджетов, урегулированием скандалов и поддержанием социального статуса, по сути превратившись в административное здание, где Бог - элемент декора. Вторжение Пия XIII, сыгранного Джудом Лоу, нарушает этот мирок. Его версия консерватизма - это требование абсолютной инаковости Церкви. Он возвращает Церкви её изначальное измерение - тайны и нехватки. Он напоминает, что вера - это не социальная терапия, а травматическое столкновение с непреодолимым пределом бытия. Он напоминает о роли Чуда, и оно в его понимании - проявление Реального, нарушающее законы природы и ставящее субъекта в позицию ответственности. Приходящий ему на смену Иоанн Павел III в исполнении Джона Малковича олицетворяет противоположный полюс, срединный путь: “Церковь не должна думать. Ей нужно только защищать хрупкость”. Эта концепция кажется гуманной и современной, однако она представляет собой попытку превратить травму в мягкую, эстетизированную скорбь, адаптированную для бесконфликтного социального существования. Он пытается сделать Церковь удобной и понимающей, тем самым стирая ту радикальную дистанцию между мирским и божественным, которая и делала возможным чудо. Я был невольным свидетелем того, как в начале 2000х в рамках Всемирной ассоциации психоанализа произошел расцвет прикладного психоанализа, ориентированного на терапевтическое действие в публичных институциях. Знаковым событием здесь стало открытие в Париже Психоаналитического центра консультаций и лечения (CPCT), за которым последовало создание десятков аналогичных центров. Основными параметрами работы CPCT стали жестко ограниченная длительность курса и ориентация на быстрое облегчение острого субъективного кризиса пациента. Однако масштабное внедрение этой модели привело к непредвиденным последствиям для самой идентичности психоанализа. В том числе понимание клиники, терапевтических эффектов в направлении гомеопатических эффектов и ид… Короче в результате этого компромисса классическая дихотомия между чистым психоанализом (направленным на подготовку аналитика и верифицируемым процедурой перехода) и прикладным психоанализом к терапии начала размываться в пользу последнего. Этот сдвиг в клинике словно воспроизводит мутацию Иоанна Павла III в сериале Соррентино. Подобно тому как Брэннокс сводит задачу Церкви к защите хрупкости, прикладной аналитик в институции рискует свести свою задачу к гуманной поддержке пациента, оберегая его от травматической встречи с кастрацией и истиной его влечения. Психоанализ, который изначально определял себя как несуществующий, маргинальный дискурс, подрывающий любые социальные консенсусы, незаметно превратился в службу психологической поддержки, уберегающей пациента от длительного, мучительного и финансово затратного исследования собственного бессознательного. Это привело в конечном итоге к дискуссии в Школе, и этот спор точно воспроизводит конфликт между Иоанном Павлом III и Пием XIII. Вроде пытаясь защитить психоанализ (например от когнитивистов), аналитики отказываются от признания бессознательного как пространства радикальной инаковости и собственной инаковости. Попытка спасти психоанализ через демонстрацию его полезности для социума приводит лишь к его самоликвидации и растворению в безликом море психотерапий. Подобно тому как в финале сериала Соррентино пробуждение и мученическая смерть Пия XIII возвращают Церкви ее травматическое, сакральное измерение, выводя верующих из состояния комфортного усыпления, современный психоанализ возможно должен вновь совершить свой новый возврат к Фрейду. Возможно стоит перестать стесняться того, в чём всегда психоанализ обвиняли. И ведь на самом деле, Чудо - это не обещание, а то, чего не должно было произойти с санкции Другого (Закона природы, или Другого социального), и что исходит из бессознательного. Вот именно такими чудесами психоанализ и ведает. И ему нужно время, много времени.

Дважды кастрированный Фрейд В классическом психоанализе фрейдовское вытеснение работает исключительно под эгидой Имени-Отца через механизм отцовской метафоры. Эта метафора совершает ключевую операцию: она заменяет загадочное, потенциально поглощающее Желание Матери означающим Имени-Отца, а результатом этой замены становится производство фаллического значения. Что это означает на практике? Фаллос здесь выступает не как анатомический орган, а как означающее нехватки, кастрации. Но именно эта кастрация, устанавливая предел наслаждению, упорядочивает человеческое желание. Субъект классического психоанализа (невротик) всегда имеет четкие ориентиры в измерении сексуального. Вся его драма разворачивается вокруг фаллического означающего: быть или не быть фаллосом для Другого, иметь или не иметь его… Даже вытесненный сексуальный смысл возвращается в виде невротического симптома, который укоренен в символическом порядке. Этот симптом является зашифрованным посланием, адресованным Большому Другому, и он поддается интерпретации, потому что у него есть значение (фаллическое). Таким образом, традиционный запрет и вытеснение фрейдовской эпохи, какими бы жесткими они ни были, парадоксальным образом удерживали субъекта в структурированном мире, где сексуальные отношения (даже через невозможность и симптом) были главным ориентиром. Современная же новая этика и гигиеническая цензура (пикселизация сигары на портрете Фрейда, запрет на демонстрацию курения, вето на слова суицид, наркотики и тд) работают принципиально иначе. Это не фрейдовское вытеснение сексуального, эти запреты указывают на наслаждение в его чистом виде, полностью оторванное от символических связей. Другими словами сигарета, наркотик, упоминание смерти больше не функционируют как метафоры или фаллические символы бунта или мужественности. В глазах современного Сверх-Я они являются носителями прямого, токсичного, химического или воображаемого наслаждения. Лакан писал, что “сексуальность (и смерть) проделывает дыру в Реальном”. Современные запреты - это попытка заклеить эту дыру пластырем заблюйривания и цензуры. Значит ли это, что такая логика лишает человека ориентиров и обрекает на метонимическое скольжение по S1 без опоры на сексуальное значение? Да, именно это и происходит. Когда Имя-Отца испаряется, символический закон перестает быть общим знаменателем, который переводит сырое наслаждение в сексуальное желание. Большой Другой больше не гарантирует сексуального значения. Субъект больше не может сориентироваться в вопросах пола и любви с помощью традиционной фаллической шкалы. Лишаясь сексуального значения, субъект обречен на блуждание по плоской сети означающих. Но эти современные S1 - это не законы, а означающие идентичности и оценки. Субъект пытается собрать себя через бесконечный список ярлыков: я - веган, у меня СДВГ, у меня депрессия, я травмирован, я не местный... Это и есть метонимическое скольжение по S1 без укорененности в Большом Другом. Миллер описывает этот современный постчеловеческий стандарт как субъекта Единого-совсем-один, который находится в глубоком аутическом одиночестве перед экраном. Вместо того чтобы вступать в сложный, конфликтный и кастрирующий контакт с Другим (через сексуальное значение), субъект скользит по интерфейсам, кликает на запреты и заполняет бесконечные оценочные анкеты. Его существование становится чисто метонимическим, а его новые симптомы (анорексия, зависимости, панические атаки) - это немые симптомы, лишенные метафорического смысла.

Почему Лакан без Фрейда - метафизика Не могу не поделиться очередными открытиями, сделанными нами при работе с Этюдами об истерии Фрейда. Это работа, позволяющее делать открытия опираясь на чистую, честно изложенную клинику. Итак, случай Элизабет, незаслуженно мало комментируемый, и притом - настоящий проводник в позднего Лакана. Лечение начинается… У пациентки болят ноги, и Фрейд, работая с этими болями как с привычным случаем конверсии, настаивает: Вы что-то подумали, но не сказали. Когда Элизабет молчит, он видит в этом сопротивление. Но в поворотный момент Фрейд замечает: в ситуации этих пауз, пустот или заявлений “мне ничего не приходит в голову” у пациентки обостряется боль в ногах. Фрейд делает гениальный шаг: он перестает воспринимать боль и молчание как преграду на пути к смыслу и начинает использовать саму боль как компас. Тело вступает в игру означающих там, где речь дает сбой. Но Фрейд все еще остается позитивистом XIX в: он верит, что за паузой скрывается полная истина (конкретная сцена, мысль), которую можно полностью извлечь и проговорить. Боли в ногах и трудности при ходьбе читаются буквально как овеществление фраз вроде “я не могу сделать ни шагу дальше” (в отношениях, в семье) или “у меня нет опоры”. Тело истерика начинает говорить там, где субъект умолкает. Но, тут и происходит затык. Если мы читаем случай Элизабет исключительно как симптом-сообщение, он - просто шарада, которую нужно разгадать, чтобы боль исчезла. Но случай Элизабет сопротивляется такому сведению к чистой лингвистике. С позиций позднего Лакана (семинары XX и далее), мы обязаны задаться вопросом о наслаждении, которое не сводится к означающему. В боли Элизабет есть избыток, реальное тела, которое не рассасывается полностью даже после того, как смысл расшифрован. Ранний Лакан сказал бы, что символизация была неполной. Поздний Лакан заставил бы нас признать, что в этой телесной конверсии был остаток, который не поддается переводу в означающее - кусок реального наслаждения, который, возможно, функционировал для нее как своего рода синтом, удерживающий ее структуру. Случай заканчивается такой фразой Фрейда: Возможно, даже неверно говорить, что истерия создает эти ощущения за счет символизации; быть может, истерия не берет за образец словоупотребление, а черпает вместе с ним из общего источника. До этой фразы Фрейд (как и ранний Лакан) исходит из логики перевода. Кажется, будто истерик буквально транслирует готовую языковую метафору в соматическую конверсию. Но в этой последней фразе Фрейд высказывает гипотезу об иной логике... Ранний Лакан говорил, что бессознательное структурировано как язык (langage - грамматика, смысл). Поздний Лакан вводит lalangue - язык до того, как он стал коммуникацией, как гул означающих, пропитанных наслаждением. Словоупотребление и истерический симптом черпают из lalangue. Именно там, в этом гуле, означающее еще не отделено от тела. Например, случай пациентки из Этюдов, у которой лицевая невралгия была буквально соматизацией оскорбления-пощечины. Символическая интерпретация сказала бы: боль в щеке = скрытое сообщение, муж меня оскорбил. Оптика позднего Лакана говорит: здесь нет скрытого сообщения, слово сработало не как носитель смысла, а как удар, ударило по телу как материальный объект. Лакан изобретает для этого неологизм motérialité (от фр. mot - слово и matérialité - материальность). Симптом истерички в этой перспективе - событие тела. Означающее из lalangue вторгается в живое тело и оставляет на нем след, зарубку наслаждения. Эта финальная фраза Этюдов намекает, что Фрейд с самого начала чувствовал недостаточность чисто символической расшифровки. Когда мы полностью перевели симптом в слова, некий остаток боли остается. Этот остаток не переводится, потому что он и есть та самая отметина, буква в Реальном. Фрейд нащупал здесь то, что Лакану удастся формализовать только к Семинару XXII, а я, в свою очередь, продолжаю находить ограничения своего личного анализа на иностранном языке.

Сегодня получил сообщение от пациентки: Возможно ли с вами встретиться офлайн? Ого! Мы уже живём в эпоху, когда т.н. онлайн сеанс - это мейнстрим! Спотифай окончательно победил? Похоже, встреча в кабинете скоро будет чем-то настолько же нишевым как слушание виниловой пластинки. В противовес Спотифай, прослушивание виниловой пластинки представляет собой строгий ритуал, требующий телесного участия. Виниловый диск это как материализованный объект a. Приходится физически взаимодействовать с носителем: извлекать его из конверта, очищать от пыли, опускать иглу на дорожку, что требует концентрации внимания и присутствия здесь-и-сейчас. Слушатель не может произвольно прокрутить запись, не рискуя повредить физическое тело пластинки. Необходимость слушать диск целиком, мирясь с неизбежным шумом иглы и паузой при перевороте пластинки на сторону Б, возвращает субъекту опыт границы и кастрации. В клинике, кабинет аналитика работает как аналогичное пространство материального предела. Путь в кабинет, ожидание в приемной и переход на кушетку представляют собой развертывание либидинальной дистанции. Кабинет изымает субъекта из повседневной утилитарности. Находясь на кушетке, сталкиваешься с Реальным присутствием тела аналитика, которое невозможно проигнорировать или отключить кнопкой на экране. Если соотнести винил со структурой психического аппарата, обнаруживается, что его физическое устройство поразительно точно воспроизводит саму структуру бессознательного. В работе Проект научной психологии (1895) Фрейд описывает память и бессознательное через концепт Bahnung (проторение, а во французских переводах frayage или sillon, то есть борозда, колея). Бессознательное это не абстрактное облако, а материальная система следов (Spuren), выгравированных в психическом веществе прохождением влечений и означающих. Аналоговая запись на виниле является буквальным материальным воспроизведением этого процесса: звуковая дорожка это непрерывный физический желобок, в котором механически высечен голос. Когда мы прерываем прослушивание Spotify - это абсолютный цифровой разрыв. Звук исчезает мгновенно, не оставляя следа, он растворяется в бесконечной виртуальности, которая находится где-то, то есть нигде конкретно. Это прерывание бесследно: цифровая пауза стирает саму память о прерванном наслаждении. Прерывание прослушивания винила производит противоположный эффект. Оно выступает как жесткое подчеркивание материальности и пространственности объекта. Тонарм поднят, пластинка остановлена, но борозда (sillon) никуда не исчезает. Она остается зафиксированной в пространстве комнаты как овеществленный след прерванного голоса. Этот физический рельеф буквально требует продолжения, сохраняя натяжение прерванного желания. Остановка здесь не уничтожает структуру, а словно подчёркивает её стойкое, молчаливое присутствие в Реальном. Когда зависает видео или обрывается соединение, анализант переживает это как провал в небытие. Другой исчезает бесследно, субъект оказывается один на один с пугающей немотой гаджета (Вы меня слышите?) Такой обрыв воспринимается не как аналитический акт, а как бессмысленный технический лаг, уничтожающий перенос. Остановка сеанса в кабинете наследует логику остановки виниловой иглы. Когда аналитик произносит “На этом сегодня остановимся”, сеанс прерывается, но материальная рамка кабинета, кушетка и физическое присутствие аналитика сохраняются. Прерывание не аннулирует опыт, а подчеркивает плотность выгравированной в ходе сеанса борозды бессознательного. Оставленный след продолжает работать в интервале между встречами (время для понимания), создавая либидинальное тяготение, которое требует возвращения и продолжения. В эпоху, когда виртуальные идеалы пытаются полностью подчинить тело цифре и устранить смерть, психоанализ и виниловая культура остаются бастионами Реального предела. Вопрос Гамлета в XXI веке звучит как Быть или быть в Узле (To be or a kNot to be), отсылая к Боромееву узлу Реального, Символического и Воображаемого. И виниловый проигрыватель, и кабинет аналитика — это топологические машины, сберегающие нехватку как условие желания.

Фрейд не просто создал теорию, он выстроил ее через колоссальное литературное и клиническое усилие. Его знаменитые описания клинических случаев читаются как захватывающая литература, которая показывает как логику человеческого страдания, так и работу, названную психоанализом. Именно это усилие - стремление открыто демонстрировать как работает метод, описывать путь мысли, сделало психоанализ живым, работающим и невероятно интересным для публики. Во Франции эта фрейдовская искра разгорелась, пожалуй, как нигде более. Психоанализ здесь обрел колоссальную популярность: психоаналитики стали властителями дум, заняв центральное место в литературной и философской культуре страны. Он стал респектабельной университетской дисциплиной, и кардинально реформировал психиатрию, заняв в ней гегемонную позицию. Но, в начале 2000-х годов французский психоанализ столкнулся с внешним давлением. Этот период ознаменовался серией политических битв, которые принесли аналитикам тактический успех, но… обернулись стратегической катастрофой. Начиная с 1999 года в парламенте Франции обсуждалась поправка депутата Аккайе, направленная на регулирование титула психотерапевт. Согласно проекту, право на этот титул резервировалось исключительно за обладателями медицинского или университетского психологического образования. В ответ Ж-А Миллер организовал беспрецедентное сопротивление, создав мобилизационную площадку Форумы пси. Он клеймил инициативу как диктатуру медицины. Благодаря мощному лоббированию психоаналитики добились феноменальной уступки: закон, принятый в 2004, позволил им использовать титул просто на основании членства в собственных частных ассоциациях, приравняв членство к дипломам. Параллельно разразился эпистемологический кризис. В феврале 2004 года Национальный институт здоровья и медицинских исследований (INSERM) опубликовал независимый научный отчет с оценкой эффективности различных психотерапий. Опираясь на стандарты доказательной медицины, исследователи пришли к выводу, что когнитивно-поведенческая терапия является наиболее результативной, тогда как психоанализ продемонстрировал наименьшую эффективность. Аналитики назвали отчет “военной машиной против психоанализа”. Кульминация наступила в 2005: на очередном Форуме пси перед тысячной аудиторией психоаналитиков выступил министр здравоохранения Дуст-Блази. Словно поддавшись давлению, он заявил, что психическое страдание не поддается измерению, и публично пообещал удалить невыгодный для аналитиков отчет INSERM с правительственного сайта (!) Для научного сообщества этот шаг министра стал шоком. Учёные стали называть произошедшее актом политической цензуры науки, они протестовали против того, что результаты многолетних исследований были перечеркнуты в угоду одной профессиональной группе. В долгосрочной перспективе эти события запустили закат психоанализа. Одержав серию политических побед с помощью политического давления, хотя ситуация предоставляла возможность говорить о том, что из себя представляет психоанализ, психоаналитики подорвали свой академический авторитет. Они словно завоевали имидж сообщества, боящегося научной оценки и удерживающего свои позиции исключительно за счет политических манипуляций. Далее будет продолжение: история с аутизмом, фильм “Стена”, опять политическая борьба, уже закончившаяся поражением аналитиков… И вот мы живём в эпоху заката, когда психоанализ во Франции по сути удалён из медицины, его перестали преподавать. И главная трагедия заключается в том, что никто в широком обществе больше не понимает, что такое психоанализ. В глазах современного общества психоаналитики давно занимаются непонятно чем, это одна из самых мифологизированных, и притом не интригующих сфер деятельности человека. Итак, моя гипотеза. Произошел отказ от фундаментальной этической позиции: психоаналитики стали “институциональными”, получая статус и укрепляясь лишь в иерархии “себе подобных”, и они отказались от позиции вечно ищущего пациента. А вместе с этим - забылось то усилие Фрейда, с которого я начал, делающее психоанализ… да просто интересным.

“ Nommer à “ Решил разобраться с этим лакановским выражением, “nommer à” (назначать на должность/функцию, именовать к…). Так вот, история: 19 марта 1974 года, на занятии Семинара XXI, Жак Лакан вдруг противопоставляет фундаментальное и такое вроде незыблемое понятие Имя-Отца (Nom-du-Père) новой конструкции - nommer à (буквально “назначать на функцию” или “именовать к должности”, или ещё - “дать призвание”). Это изобретение он делает, чтобы говорить о современном мире. И главный разрыв между этим новым понятием и прежним пролегает между существительным и глаголом. Имя-Отца (существительное) - это символическая инстанция, которая вводит закон кастрации, накладывает запрет на абсолютное наслаждение и тем самым позволяет субъекту оторваться от поглощающего желания матери. Имя-Отца не говорит субъекту, кем именно он должен быть, а лишь дает ему символический мандат (имя), с которым тот сам пускается в скольжение по означающей цепи. В отличие от него, в этом глаголе, акте “назначения на…” желания матери зачастую оказывается достаточно, чтобы единолично обозначить для ребенка жизненный проект и указать путь, без всяких там отцов. То есть nommer à - это такое социальное или материнское предписание судьбы, которое приходит на смену структурной операции Имени-Отца. Попытаюсь это объяснить на близком нам всем примере. Итак, в современном мире, в условиях нехватки символического закона (Имени-Отца), который через кастрацию нормирует и ограничивает наслаждение, государственная машина вдруг сама берет на себя материнскую функцию nommer à. Она диктует субъекту, кем ему быть (героем, защитником), предлагая ему стать объектом, способным заткнуть нехватку Другого (Государства-Матери). Это прямое назначение на функцию объекта а (в его смертоносном изводе), а не символическая номинация. В принципе кризис, закат Имени-Отца (испарение отца) - это глобальный диагноз позднего капитализма и научного дискурса, общий для всего мира. И то, что мы наблюдаем в данном политическом кризисе, можно мыслить как реакцию на этот упадок. Опираясь на Фрейда (Тотем и табу), можно было бы сказать, что когда Символический Отец (Имя-Отца, которое умиротворяет и вводит символический закон) терпит крах, на его место с неизбежностью возвращается Воображаемый Отец / Отец первобытной орды (Père-sévère — суровый отец, или то, что Лакан называл père-sévérance). И да, политическая риторика вроде постоянно апеллирует к “традиционным ценностям” и патриархату, но… структурно она не восстанавливает Имя-Отца. Она конструирует свирепое Сверх-Я, требующее абсолютной жертвы и безоговорочного наслаждения. В этом смысле nommer à, которое предлагает актуальная пропаганда, это попытка искусственно создать жесткий такой “синтом” для масс, лишившихся символических координат. И тут важно ещё раз пожчеркнуть разницу между Именем-Отца и этим самым nommer à: символическое Имя-Отца транзитивно, то есть оно передает имя, под которым субъект может пуститься в собственное скольжение по означающей цепи. Он может сам изобретать свою судьбу. Предлагаемое системой nommer à - интранзитивно. Например, реклама контракта не предлагает субъекту символический мандат для жизни, она “назначает его на” конкретную функцию, которая является конечной. Она фиксирует его бытие, избавляя от тревоги (нехватки, непонимания своего места в меняющемся мире), но ценой этой фиксации становится жизнь. Субъект с готовностью принимает это nommer à, потому что оно мгновенно избавляет его от невыносимого бремени современности - необходимости самому отвечать за свое желание

О полезности слушания музыки С юности привык что-то делать, одновременно слушая музыку. А мне тут недавно привезли винил Ганса Циммера - саундтрек к Интерстеллару. Я его срочно купил, прочитав историю, как Нолан попросил Циммера написать музыку за один день: “Мне нужен один день твоего времени. Я пришлю тебе письмо, и в нем будет притча, выражающая суть того, о чем я снимаю мой следующий фильм. Но там не будет ни заголовка, ни сюжета, ни даже жанра. Ты откроешь письмо утром, а потом потратишь целый день на то, чтобы написать музыку, наилучшим образом выражающую то, о чем говорит моё письмо. В конце дня ты сыграешь мне эту музыку, и именно она будет звучать в моем фильме”. Так вот, я засел разбираться с Богом Яхве у Лакана, и его связью с Реальным, что супер непросто. Особенно идея о Яхве и его связью с бытием. А на фоне - Циммер. И вдруг осеняет - да это же о чёрной дыре!!! Кстати, сам Лакан использует весьма близкую такую метафору, описывая Яхве как водоворот (tourbillon): “Я есмь то, что я есмь - это дыра, дыра, она вращается воронкой, она заглатывает, и она выплевывает, что она выплевывает? Имя…” ( Семинар RSI). Сложность, что Яхве заявил о себе как о Реальном, а не как о бытии, в отличие от богов греческой традиции, и это очень трудно понять. Если последовательно наложить свойства астрофизической черной дыры на лакановский психоанализ, мы получим идеальную катринку для понимания пустоты в центре Реального: Во-первых, сверхплотность (или сингулярность) вместо небытия. Черная дыра - это ведь не пустой участок космоса, наоборот, это область сколлапсировавшей материи бесконечной плотности, в центре которой находится сингулярность, т.е.точка, где законы физики перестают работать (вспомним и лакановскую сингулярность, но об этом потом…). Точно так же лакановская дыра в Реальном (к которой он сводит Яхве) - это не философское небытие и не простое отсутствие. Это место коллапса языка и смысла. В этой точке плотность невыразимого наслаждения настолько велика, что любые слова, попытки понимания или логики разрушаются. Эта пустота соткана из невозможности что-либо о ней сказать. Есть ещё такая штука как горизонт событий и искривление пространства (Симптом и Тревога). Черную дыру невозможно увидеть прямо, так как она поглощает свет. Астрономы могут зафиксировать ее присутствие только по тому, как ее колоссальная гравитация искажает орбиты соседних звезд и пространство-время. Реальное ведет себя идентично. Вы не можете посмотреть на него или описать его. Субъект обнаруживает эту черную дыру в своей психике исключительно по ее гравитационным эффектам: по тому, как она искривляет его жизнь через навязчивые повторения, необъяснимые симптомы, иррациональные влечения и, самое главное, через тревогу. Тревога в психоанализе как сигнал того, что субъект подошел слишком близко к горизонту событий этого Реального. Наконец, есть такое понятие как аккреционный диск и джеты (Водоворот, порождающий Имена). Короче когда черная дыра засасывает материю, вокруг неё образуется вращающийся аккреционный диск, выделяющий колоссальную энергию, а часть материи типа выплёвывается обратно в виде джетов. Как раз об этом говорит Лакан: дыра в центре борромеева узла не статична, она работает как турбина. Водоворот Реального заглатывает смыслы и в ответ “выплёвывает” означающие (Имена-Отца, essaim). Эти означающие и симптомы нужны субъекту как орбитальные станции: они позволяют выстроить вокруг дыры безопасную траекторию, чтобы не быть окончательно затянутым внутрь (что означало бы психоз). Отсюда вся моя сложность с пониманием: онтология этой черной дыры (Яхве / Реального) - это онтология парадокса. Это не привычное бытие, а “активная нехватка”, существующая структурная невозможность, вокруг которой вращается весь психический космос человека.

#неортодоксально Сложнейшим и важнейшим моментом Семинара XI является разработанная Лаканом схема рождения субъекта через процессы отчуждения и сепарации. Сами эти процессы и их последствия разбросаны по всему тексту семинара, кроме того, они иллюстрируются несколькими схемами и формулами (от кругов Эйлера до линейных алгоритмов). Однако в лакановском поле можно найти вот такую схему-попытку объединить эти процессы и их клинические следствия в виде единой формулы, оформленной как математическое деление уголком. Эта схема не встречается в официальном печатном издании Семинара, установленном Миллером. Это на самом деле типа гибрид, имеющий целью связать воедино чистую метапсихологию Лакана с его же клиническими выводами о природе объекта a и нарциссических защит. Конструкция использует западную матрицу деления уголком, где каждый элемент строго соотносится с фазами становления говорящего существа: Делимое (∆): в основании операции лежит треугольник, отсылающий к лакановским схемам видимого и невидимого из глав о взгляде. Здесь он означает исходное, типа до-символическое состояние субъекта: человек “доязыковой”, лишенный всякой репрезентации в языке. Делитель (A): это поле Другого, символический порядок и сокровищница означающих. Субъект не может заявить о себе иначе, кроме как через обращение к этому полю. Частное ($): результат деления субъекта Другим - расщепленный субъект. Входя в язык, субъект обретает смысл, но теряет бытие, подчиняясь логике означающего, которое репрезентирует его для другого означающего. И это - этап отчуждения (aliénation): субъект манифестирует себя в Другом ценой собственной афанизиса (исчезновения). Теперь, самым важным элементом схемы, усложняющим простое лингвистическое отчуждение, выступает остаток (P) (от фр. produit / perte - продукт или потеря). Это то, что не делится, не поддается полной символизации и не усваивается языком. Именно вокруг этого остатка теперь разворачивается второй такт - сепарация (séparation). Сепарация по Лакану - это не просто отделение от Другого, но наложение нехватки субъекта на нехватку в самом Другом (S наложение А). Обнаруживая, что Другой неполон, что в нем есть нехватка и он сам расщеплен, субъект задается вопросом о желании Другого: Чего он от меня хочет? (Che vuoi?). В этой точке остаток деления (P) раздваивается, предлагая субъекту два принципиально разных пути решения: Объект маленькое а (a): объективная нехватка, объект-причина желания. Субъект локализует нехватку Другого с помощью объекта a, превращая невыносимую пустоту в причину собственного желания (в анализе это проявляется через фундаментальный фантазм $ <> a). Это остаток наслаждения, не пропущенный через сито означающих. Идеал-Я (I): ​Это символическая инстанция, точка (означающее), из которой субъект смотрит на себя в зеркало. Это ответ на вопрос: Каким означающим я должен обладать в глазах Другого, чтобы он меня любил?.. Кстати, именно в этой точке (ответвления от остатка P) каноническое лакановское поле раскалывается на разные интерпретации. Например Солер делает акцент на том, что субъект колеблется между бытием объектом (риск стать объектом наслаждения Другого) и бытием в идентификации. Идентификация с Идеалом (или воображаемым образом) как раз попытка невротика сбежать от тревоги, которую вызывает объект a. Иными словами, субъект строит идеальную идентичность, чтобы не сталкиваться со своей функцией остатка-отброса. То есть схема классно показывает клиническую суть: субъект образуется через потерю, и важно как он обходится с остатком этой потери (P): уходит ли он в бесконечный бег по кругу означающих идентификаций (I) или натыкается на объект-причину своего желания (a), что определяет как аспекты его психической структуры, так и направление его аналитического лечения.

Актуальность подкинула нам материал для психоаналитического этюда. Первый феномен (сегодняшняя новость): директива администрации президента, согласно которой средствам массовой информации настоятельно рекомендовано отказаться от использования слова запрет в своих материалах. Второй феномен: лозунг, ставший символом студенческих волнений во Франции в мае 1968 года: Il est interdit d'interdire (Запрещается запрещать). Этюд состоит в сравнении этих двух по сути высказываний, таких радикально отличных, но чем-то похожих. В работе Толкование сновидений Фрейд определил цензуру как психическую силу, которая маскирует неприемлемые мысли сновидения, чтобы позволить спящему продолжать спать. Цензура действует как страж между бессознательным и сознательным. Если психический акт не проходит проверку цензуры, он вытесняется, а если же он проходит, то часто лишь через искажения, проявляясь как явное содержание сновидения. Лакан в Семинаре II подчеркивал, что фрейдовская цензура - это не просто сопротивление индивида, а функция, расположенная в том же регистре, что и Закон. Российский политический аппарат идеально отражает эту модель: Травматические реалии нации (из уважения к работе цензуры не буду конкретизировать о чём идёт речь) составляют “скрытые мысли сновидения”. Эти реалии неприемлемы для сознательного выживания идеализированного образа государства (Эго-идеала). Следовательно, цензор искажает эти реалии, опуская ключевые факты, изменяя словарный запас (примеры по прежней причине не буду приводить). Население, таким образом, погружается в состояние политического “сна”, взаимодействуя только с сильно искаженным “явным содержанием” государственных медиа, в то время как травматические латентные мысли структурно вытесняются. В эссе 1925 года “Отрицание”, Фрейд описал механизм, посредством которого вытесненное допускается в сознание, но только при условии, что оно сопровождается отрицанием. Фрейд приводит знаменитый клинический пример пациента, рассказывающего сон: Вы спрашиваете, кем может быть этот человек во сне. Это не моя мать. Фрейд отмечает, что аналитик может сделать вывод: это и есть мать. Отрицание является интеллектуальным заменителем вытеснения; оно позволяет принять к сведению вытесненное содержание, не принимая его эмоционально. Когда Кремль предписывает СМИ исключить слово запрет, он задействует социально-политическую инстанцию Verneinung. Директива администрации также функционирует через механизм Ungeschehenmachen, который переводится как “аннулирование”. Фрейд описывает этот защитный механизм (чаще наблюдаемый при обсессивном неврозе) как попытку отменить, удалить или нейтрализовать неприемлемую, деструктивную или угрожающую мысль или действие путем совершения противоположного, ритуального поведения. Это форма магического мышления, попытка символической силой стереть предшествующий проступок. Например, субъект, вынашивающий агрессивные мысли, может развить компульсивный ритуал мытья рук, чтобы смыть психическую вину. Инструкция журналистам использовать слово запрет только в том случае, если запрет отменяется, является проявлением Ungeschehenmachen. В резком контрасте с попыткой Кремля стереть означающее запрета выступают события революционной экзальтации в Париже в 68 году. Среди самых ярких лозунгов, начертанных на стенах Сорбонны, был Запрещается запрещать, фраза, первоначально придуманная сатириком Жаном Янном. В то время как лозунг Запрещено запрещать подает себя как абсолютное отрицание цензуры и государственной власти, с психоаналитической точки зрения он действует как парадокс. Контр-запрет структурно остается запретом. Лозунг не демонтирует Закон как таковой, а помещает новый запретительный механизм внутрь уже существующего, эффективно заменяя один режим ограничения другим. Как написал Лакан: Революционное устремление имеет лишь один шанс на успех - всегда приводить к дискурсу господина... То, к чему вы стремитесь как революционеры - это господин. И вы его получите. Лакан распознал, что требование Запрещено запрещать было не упразднением власти, а мольбой о новом Господском Означающем взамен старого.

Написал важный для себя текст. Старался особо не душнить ;) Кстати, помимо прочего, постарался там ответить на частый вопрос - что такое картель? https://dzen.ru/a/ag17b5BC509dCDzS

Очередной текст-оммаж моим коллегам, с которыми читаем Фрейда, и благодаря которым возможны открытия. Чтение истории Катарины (Аурелии Кроних) из фрейдовских Этюдов об истерии - это опыт, выходящий далеко за рамки сухой клинической практики. По своей стилистике, внутреннему напряжению и драматургии этот текст представляет собой подлинное литературное произведение и тем отличается от других случаев. Фрейд выстраивает повествование как образцовый детектив: случайная встреча на вершине горы на высоте более 6000 футов, скрупулезная разгадка соматических симптомов (одышка, тревога) и дедуктивное распутывание скрытых смыслов. И вот, когда история кажется логически завершенной, а терапевтический катарсис достигнутым, читатель натыкается на небольшую сноску, добавленную в издание 1924 года. В ней кроется сюжетный твист, достойный лучших психологических триллеров: главным героем и агрессором, скрывавшимся под маской дяди, на самом деле был родной отец девушки. Это короткое признание Фрейда полностью переворачивает историю с ног на голову. Текст, из которого изначально было хирургически изъято означающее отец, парадоксальным образом превращается в один из самых фундаментальных психоаналитических трактатов о том, что такое отец вообще. Вместе с этим невероятно усиливается драматургическое напряжение, порождая главную загадку текста: почему Фрейд солгал? С чем таким невыносимым он столкнулся, что ему потребовалось почти тридцать лет, разработка Эдипова комплекса и мощного теоретического аппарата, чтобы наконец-то осмелиться сказать правду? Ответ кроется в том, что Фрейд отступил перед безжалостной бездной Реального. В частности, признать в конце XIX века теорию реального соблазнения (neurotica) в таком виде означало бы прямо обвинить отца и навсегда разрушить его идеализированный образ, радикально выбив почву из-под ног патриархальной культуры. Фрейд отшатнулся от этого абсолютного, некастрированного наслаждения (jouissance) праотца, и его ложь (замена отца на дядю) стала историей о том, как кто-то невозможный, всё же вводится в историю, хоть и под маской дяди. Случай Катарины становится уникальной сценой, на которой разыгрывается трагедия расщепления отцовской функции. Для структурного понимания этого краха необходимо обратиться к топологии Лакана, строго разграничивавшего три регистра отцовской инстанции. Мы видим здесь крах Воображаемого отца (как фигуры защиты и любви) и отчаянный призыв Катарины к отцу Символическому - к Закону, который должен остановить инцестуозный произвол. Но Закон здесь нарушен самим родителем, тем не менее сама Катарина берёт на себя его работу, пытаясь восстановить символический порядок. Но когда вроде новый порядок установлен, на сцену во всей своей невыносимой, травматической наготе выступает инстанция отца Реального. Это вторжение Реального материализуется в симптомах Катарины: когда она задыхается в приступах истерической астмы, испытывая сокрушительное давление в груди, ее преследует жуткая галлюцинация - ужасающее лицо, которое неотрывно и молча смотрит на нее. Это лицо некастрированного праотца, воплощение чистого наслаждения Другого. И именно в свирепых чертах этого галлюцинаторного лица, преследующего бедную Катарину, начинают безошибочно угадываться черты Яхве, привидившегося уже Фрейду - того самого радикального, бескомпромиссного Господина со своим свирепым неведением, о котором десятилетия спустя так подробно заговорит Жак Лакан в своем Семинаре XVII и далее. Взгляд этого лица и есть взгляд Реального, требующий абсолютного подчинения и разрушающий любую иллюзию человеческой гармонии. А ещё, это текст об отваге: это отвага Катарины, которая сначала смотрит в окно (как известный герой Игры престолов), а потом отваживается обратиться к богатому и такому недоступному господину Фрейду. Это сам Фрейд, который не решается произнести невозможное имя YHWH, и ему потребовалось 30 лет, чтобы, не отступая, вернуться и совершить решающий твист истории. Трусость и психоанализ несовместимы.