Записки на манжетах

Заметив, что голова скелета поворачивается во все стороны, Пушкин вертел ее до тех пор, пока не отвинтил совсем. Мертвая голова ему понравилась, и он начал ей читать стихи, чем дальше – тем громче. На шум прибежал сторож и, не разобрав в полумраке, кто это устраивает такой спектакль в пустой зале, бросился за полицией и впопыхах забыл запереть выходную дверь. Пушкин заметил его, хотел догнать, но не догнал и преспокойно вышел из театра, унося с собой череп. Из театра он прямо отправился на базар. Здесь знакомые торговцы обступили его, и кто-то выпросил у него череп и взамен наградил двугривенным. Из этого возникло целое дело. Пушкина обвиняли в краже из запертого помещения, так как уборные всегда запирались на ключ, а лампа унесена из уборной, хотя Пушкин и не взял ее из театра. Разумеется, его признали невменяемым и оправдали. - Зачем вы взяли череп? – спрашивали его на суде. - Он мне понравился, - отвечал Пушкин. - Чем же он вам понравился? - Он так хорошо смеется. - Разве можно брать все, что вам нравится? - Отчего же нельзя? – наивно спрашивал Пушкин. - А зачем вы продали череп? – спросили его. - Я его не продавал, а подарил. - Зачем же дарить чужую вещь? - Понравилась другому, я и подарил. - И что бы другому ни понравилось, вы все отдадите? - Все, - спокойно ответил Пушкин. И он говорил правду: еще не было примера, чтобы он чего-нибудь не отдал, если у него попросят. Но раздавал он свои вещи и без всяких просьб. Бывало, без содрогания нельзя смотреть, как он в сильнейший холод в одной рубашке и босиком семенит своей беглой рысью, пробираясь на окраину города, где жил в какой-то лачуге. Его оденут, обуют. Пройдет после этого несколько дней, а Пушкин опять чуть ни нагишом: все отдал какому-нибудь встречному бедняку. Незадолго до смерти Пушкин выкинул такую штуку, которая и самых отчаянных скептиков заставила признать его ненормальным. Как-то ранним утром один из сторожей кладбищенской церкви направился в покойницкую, чтобы посмотреть, все ли там в порядке. В покойницкой было в это время двое умерших. Перекрестившись, сторож отворил дверь и только что шагнул на порог, как волосы у него поднялись дыбом: покойники стояли друг против друга, прислоненные к гробам, и в сложенных руках у них были всунуты игральные карты, а на скамье между ними стояла пивная бутылка и остатки закуски. Кое-как опомнившись, сторож бросился со всех ног к священнику и поднял на ноги весь дом. Его рассказу сначала не поверили, предполагая, что все это ему приснилось спьяна; но когда явились в покойницкую, пришлось поверить. Но кто же мог совершить это ужасное кощунство? Произвели тщательный обыск и из-под скамьи вытащили мирно спавшего человека. Это был Пушкин. - Что ты здесь делаешь?! – спрашивают его с негодованием окружающие. - Играю в карты с покойниками, - невозмутимо отвечал Пушкин. – Я их обыграл, - и он показал на бутылку и закуску. Сторож, который первый увидал всю эту картину, с тревогой покосился на бутылку. Как он признался потом, бутылка и закуска принадлежали ему. Он их спрятал с вечера в сенях покойницкой и утром хотел опохмелиться. Пушкин, вероятно, еще вечером забрался на кладбище и где-нибудь заснул между могилами, а когда заперли ворота, выбраться было нельзя, так как каменная ограда была слишком высока. Покойницкую сторожа забыли запереть, и Пушкин забрался туда, ища ночлега. Здесь он нашел выпивку и закуску, а карты всегда носил с собой. После этого происшествия Пушкина заперли в дом умалишенных. Но пробыл он там недолго! Его признали хроником с тихим помешательством и выпустили на попечение все той же хозяйки, у которой он жил и раньше. Для хозяйки такой жилец был, конечно, выгоден. Если по дороге домой он и раздавал собранное подаяние ребятишкам, таким же беднякам как и сам, и всем, кто у него ни попросит, то все же приносил хоть какие-нибудь остатки и хозяйке. Довольствовался же он, разумеется, малым: каким-нибудь углом в покосившейся лачужке – и только.

- Ну-ка стишок? – просят его. – Двинь-ка, друг любезный. Только «Бородина» не надо, надоел уж с ним. И Пушкин «двигает» из «Медного всадника», из «Братьев разбойников» или еще что-нибудь. Настоящей фамилии его никто не помнит, за исключением разве полиции, которой, конечно, должно быть все известно. А «Пушкиным» его прозвали потому, что он знал наизусть много его произведений и любил их произносить. Читал он, впрочем, и из других поэтов: из Некрасова, из Лермонтова, но из Пушкина чаще. Нередко Пушкин декламировал и без чьей-нибудь просьбы, но это тогда, когда его что-нибудь особенно волновало. Тогда он подбирал стихи более или менее подходящие к случаю. Например, увидит он, что городовой не особенно вежливо обращается с выпившим простым человеком, сейчас прибежит в ближайшую пивную или трактир, остановится перед публикой и закричит: - Что же это?.. Что же это?.. Если бедный человек, так его можно и в шею, да?! Разве люди не все одинаковы?.. Не все по образу и подобию?.. Отчего же одного нельзя, а другого можно?.. - Да что ты, Пушкин, что с тобой? В чем дело-то, объясни! – спрашивают его из публики. Пушкин уже стал в позу негодующего оратора и декламирует: «Вот парадный подъезд! По торжественным дням, Одержимый холопским недугом, Целый город с каким-то испугом Подъезжает к заветным дверям…» Декламирует он с чувством и чем дальше, тем громче и громче раздается его негодующий голос. Прислуга или хозяин заведения, обеспокоенные шумом, начинают его унимать: - Пушкин! Здесь нельзя кричать, иди на улицу. Но остановить Пушкина нелегко: он теперь никого и ничего не слышит. Горящий взор устремлен вдаль, правая рука то подымается и кому-то грозит, то опускается на грудь и сжимает ее, как будто стараясь остановить бурно вырывающиеся вздохи. При том же и публика, захваченная его декламацией, вступается за него и просит не трогать. Но вот Пушкин доходит до высочайшей степени пафоса, силы его оставляют, каким-то истошным голосом выкрикивает он: «что тебе эти люди безвестные»… - и падает на стул, рыдая и всхлипывая, как плачут маленькие дети. Окружающие ему сочувствуют и утешают его: - Полно, Пушкин, брось! Поди лучше, выпей стаканчик пива… А другие подымают с полу и кладут ему в подол рассыпанное в пылу декламации подаяние: - Н-да! Много, видно, человек горя испытал, - говорит кто-то из публики. - Надо думать, немало, - соглашаются с ним окружающие. Иногда Пушкин не декламирует, а рассказывает. Рассказывает он про себя, про свою жизнь и так иногда логично и складно, что это-то, вероятно, и заставляло некоторых думать, что он притворяется юродивым. Но в своих рассказах Пушкин никогда не касался своего отдаленного прошлого. Кем он был, что делал, что привело его в такое состояние, в каком он находится теперь, - никому не было известно. Одни говорили, что он был учителем и из-за какого-то столкновения с начальством лишен был этого звания и любящей деятельности, другие рассказывали, что он помешался от безнадежной любви, - но факт то, что никто ничего достоверного о прошлом Пушкина не знал. А сам Пушкин из своей жизни рассказывал только о ближайшем времени. Рассказывал он, например, о том, как его судили в окружном суде, и рассказывал ярко. Судили его вот по какому случаю. Пушкина знал весь город. Знали его и актеры местного театра, нередко приглашали к себе, кормили и заставляли декламировать. Однажды пригласили его в театр на репетицию. Пушкин пришел, забрался в какую-то ложу и там заснул. Его никто не заметил, когда уходили из театра, он там и остался. Проснувшись, стал он ощупью искать выхода, но попал на сцену, а со сцены в чью-то уборную, где нашел лампу, плохо прикрученную, вероятно, по недосмотру сторожа. Найдя лампу и прибавив в ней свету, Пушкин совсем ободрился, и стал разгуливать по сцене и за кулисами, как у себя дома, с любопытством ко всему присматриваясь. Особенное его внимание привлек к себе человеческий скелет, приготовленный для какой-то пьесы. Скелетом этим он так заинтересовался, что стал его ощупывать со всех сторон.

«ПУШКИН» Известно, что у нас в России в каждом городе, в каждом местечке есть свой юродивый, а иногда и несколько. Это уж так повелось исстари. Обыватели называют юродивых блаженными, Божьими людьми, внимательно прислушиваются к их бессмысленному лопотанью, стараются найти в нем пророческое значение и говорят, что не будь их, так свет давно бы провалился, как Содом и Гоморра, где не нашлось и десяти праведников. Обыкновенно блаженные свободно разгуливают по улицам и иногда причиняют прохожим большие неприятности. Мне приходилось наблюдать юродивых в разных городах и весях, и большинство производило неприятное впечатление выпущенных на свободу совершенно лишенных рассудка людей. Обыкновенно уличные ребятишки, да и не одни ребятишки, а и взрослые саврасы, дразнят их, доводят до бешенства и потом хохочут над несчастными, когда те проделывают самые дикие вещи. Но среди встречавшихся мне юродивых выделяется своей оригинальностью фигура одного человека, которого я встретил в большом поволжском городе. О нем-то я и хочу рассказать. Осень была в середине. Снегу еще не было, но лужи уже застыли и земля затвердела. Я проходил мимо ворот базарного двора, где от стока всяких нечистот образовалась большая ледяная площадь. Гурьба школьников не преминула воспользоваться даровым катком и с криком, визгом и смехом раскатывалась на подошвах, не жалея обуви. Я остановился полюбоваться на веселую картинку. В это время из ворот показалась мужская фигура в ситцевой рубашке, нанковых штанах, босиком и без шапки. Лицо, еще не старое, носило следы плохой бритвы, жидкие рыжеватые волосы были коротко острижены. Вся грудь этого человека была увешана образками и крестиками. Он шел, скорее бежал, мелкими шажками, держа в правой руке тонкий батожек, а левой поддерживая подол рубахи, откуда виднелись овощи, фрукты и куски съестного. - Пушкин! Пушкин!.. – закричали ребятишки и бросились в его сторону. – Пушкин! Скажи стишок? Расскажи что-нибудь, Пушкин! – кричали они, окружая этого странного человека. Пушкин остановился, помахал палочкой и хрипловатым голосом начал, уставившись в пространство: - Скажи-ка, дядя, ведь не даром Москва, спаленная пожаром, французу отдана?.. Декламировал он неровно: местами с большим выражением и смыслом, а местами совсем бестолково. Но зато без запинки прочел все стихотворение, несмотря на холодный ветер, пронизывающий до костей, несмотря на то, что руки его посинели, и стоял он хотя и загрубелыми, но все же голыми ногами на каменном тротуаре. Школьники слушали его с удовольствием, смотрели ему в рот и глаза и не прерывали никакими шутками и замечаниями. - Спасибо, спасибо, Пушкин! – кричали они ему вслед, когда он кончил и такими же мелкими и быстрыми шажками засеменил дальше, разбрасывая направо и налево своим слушателям яблоки, баранки, куски арбуза. Я заинтересовался этим человеком и стал о нем расспрашивать, а потом и лично познакомился с ним. Оказалось, Пушкина знал весь город. Одни считали его юродивым, Божьим человеком, а другие – хитрецом и обманщиком. Но тем не менее все ему что-нибудь подавали, когда он проходил мимо; хотя нужно заметить, что сам он никогда ничего не просил. Особенно любили его дети и торговый люд. Дети – за то, что он всегда был с ними ласков и раздавал гостинцы, а торговцев он развлекал стихами и рассказами. В глухое время дня, когда покупателя не загонишь и палкой на рынок, стоят торговцы у лавок и хлопают от тоски глазами. Чай пить надоело, делиться друг с другом нечем: все базарные новости уже известны, а своих мыслей нет – хоть умирай от скуки. И вдруг в такую-то минуту появляется Пушкин. - Пушкин!.. Пушкин!.. Братцы, Пушкин идет!.. Сюда, к нам!.. Нет, Пушкин, к нам!.. – кричат со всех сторон и каждый что-нибудь сует ему, желая приманить к себе: кто огрызок сахару, кто огурец, кто кусок колбасы и т.п. Пушкин ничем не брезгует и берет все, пока не наполнит пазухи и подола рубахи, а потом начинает отказываться.

С днём рождения, Александр Сергеевич! Все в курсе, что Пушкин — наше всё. Все помнят про дядю самых честных правил. Но как о нём рассказывают в школе? С придыханием непременно. Ты должен поклониться, смириться перед величием и ни на секунду не забывать, что имеешь дело с гением. В школе ты проходишь не Пушкина — ты проходишь бронзовую статую Пушкина. Так вот, это всё фигня. Александр Сергеевич крут не только стихами, не только прозой (а проза у него настолько искусно сделана, что просто завидки берут), а самим жизненным стилем. Вот этот человек лично — весь XIX век в его романтическом изводе, с энергией, жизнелюбием, сильными страстями, невероятным искусством и неукротимой личной внутренней свободой при не очень-то свободном политическом режиме. Это сорваться в Эрзерум к войскам, которые воюют с турками, это добывать пищу для ума буквально отовсюду, это романы с самыми яркими женщинами своего времени и дуэли, во время одной из которых Пушкин ел себе черешню, пока противник целился. Это способность писать самыми разными способами, в любом стиле. Хочешь — поэма с завороченной строфой, хочешь — лирическое стихотворение без единой метафоры, короткое, но сидящее в мозгу, как гвоздь, охота — малая проза, такая, что умри — лучше не напишешь. Пушкин подарил русской литературе не только живой язык. Он туда привнёс ещё жизнелюбие и витальность. Привёл ярких крутых женских персонажей: пушкинские девушки — не «дамы в беде» и не служебные картонки для иллюстрации моральных максим, а мощные самостоятельные героини. Пушкин показал, что с русским языком можно делать и куда с ним идти дальше. И всё это без напыщенности, зато с морем такого жизненного электричества, что сам завидуешь. И это электричество вообще не зависит от внешних обстоятельств — ты сам себе АЭС, которая искрит ежесекундно. Пушкин — это не памятник, это студент, который по бедности ворует цветы подруге с подножия памятника Пушкину. С днём рождения, Александр Сергеевич. Шампанского!

Присоединяюсь к поздравлениям: многая лета «Стретфорду»! «Drape» и Кристина с нами — вперед, стретфордчане!

Присоединяюсь к поздравлениям: многая лета «Стретфорду»! «Drape» и Кристина с нами — вперед, стретфордчане!

За то, что мать очень любила в свое время Хармса, я смотрел на нее несколько свысока. Правда, мне до сих пор не очень нравится всякое штукарство — Пушкин все равно остается недостижимым идеалом. Но эта вещь Хармса, хоть и хрестоматийная и затасканная, оттого, по-моему, не становится хуже. Постоянство веселья и грязи Вода в реке журчит, прохладна, И тень от гор ложится в поле, и гаснет в небе свет. И птицы уже летают в сновиденьях. А дворник с черными усами стоит всю ночь под воротами и чешет грязными руками под грязной шапкой свой затылок. И в окнах слышен крик веселый, и топот ног, и звон бутылок. Проходит день, потом неделя, потом года проходят мимо, и люди стройными рядами в своих могилах исчезают. А дворник с черными усами стоит года под воротами, и чешет грязными руками под грязной шапкой свой затылок. И в окнах слышен крик веселый, и топот ног, и звон бутылок. Луна и солнце побледнели, созвездья форму изменили. Движенье сделалось тягучим, и время стало, как песок. А дворник с черными усами стоит опять под воротами и чешет грязными руками под грязной шапкой свой затылок. И в окнах слышен крик веселый, и топот ног, и звон бутылок. 1933

«Ожидание — реальность». Второе фото сделано замечательным Дмитрием; брюки с этого же фото — не менее замечательным ателье.

ВОЕННЫЕ ЗАПОВЕДИ "Синий журнал". 1916. №15 @pylgazet

Когда в июнь часов с восьми жестокий врежется жасмин тяжелой влажью веток, тогда — настало лето. Прольются волны молока, пойдут листвою полыхать каштанов ветви либо — зареющие липы. Тогда, куда бы ты ни шел, шумит Москвы зеленый шелк, цветков пучками вышит, шумит, горит и дышит! Не знаю, как и для кого, но мне по пятидневкам Нескучный машет рукавом, зовет прохладным эхом; и в полдень, в самую жару — кисейный полог света — скользят в Серебряном бору седые тени с веток. Как хорошо часов с пяти забраться в тень густую! В Москве — хоть шаром покати, Москва тогда пустует. И вдруг нахлынет пестрый гам людским нестройным хором и понесется по лугам, по Воробьевым горам. Мне хорошо с людьми, когда они спешат на отдых, и плещет ласково вода в борты бегущих лодок. Мне хорошо, когда они, размяв от ноши плечи, разложат мирные огни в голубоватый вечер. А на окраинах уже, по стыкам рельс хромая, — чем вечер позже и свежей — длинней ряды трамваев; они настойчиво звенят, зовут нетерпеливо нести домой нас, как щенят, усталых и счастливых. Николай Асеев «День Отдыха», 1928

Из дневника французского пехотинца: Странный период отдыха, во время которого у нас не было возможности заняться собой. Этим утром мы отправились на учения с самолетами в 4 утра, а после обеда были испытания экспериментальных газовых масок. Мы были заперты в пещере наполненной газом полчаса. Я рад, что маска работала! Это хорошее защитное средство. Прямо напрашивается современный мем с собачками: Испытания в 2020-е: Мы пямть лет имспытывали эту новую маску с помощью 3D моделирования, искусственного интеллекта и убедились что при производстве и испытаниях не пострадал ни один микроб, а углеродный след минимален. Испытания в 1916-м: Жан, Луи — надевайте экспериментальные противогазы на ваши тупые морды и сидите в той пещере с газом полчаса! Уи, месье капрал! #Франция#AchtungGas