Ethnographically informed experiments

Поражение — не конец процесса // Встреча с Джудит Батлер На нашем YouTube-канале появилась видеозапись встречи с Джудит Батлер (с русскоязычными субтитрами). Вряд ли что-то сможет представить ее лучше, чем реплика самих Батлер, которую они адресовали нам, людям темных времен, которые оставляют надежду, но не теряют уверенности и ответственности: Давайте поразмышляем о поражении. Что значит быть поверженн_ой? Я имею в виду, что поражение — не конец процесса. Это конец одного процесса. Но поражение — это состояние. Вы повержены и живете в состоянии поражения. И с позиции поражения вы должны развивать критику структуры власти и ее форм насилия, форм исключения <...>. С позиции поражения можно думать о выносливости и процветании. Можно думать о сообществе и солидарности. Можно подумать о формах сотрудничества <...>. [Поражение] — это отправная точка для различных родов деятельности, которые сохраняют вас живыми, видимыми, признанными, в безопасности различными способами. С мыслью о том, что политические режимы распадаются, и могут произойти внутренние события и изменения, которые невозможно предугадать. Поэтому вам также нужно развивать связь с тем, что невозможно предвидеть. Самое страшное в отчаянии — это то, что, находясь в нем, вы думаете, что так будет всегда. Но в отчаянии нужно быть готовым к неожиданностям. Не думайте, что вы все знаете, не думайте, что эта тотальность, в которой вы живете, необратима. Может случиться так, что режим закончится внезапно, и вы должны быть готовы к этому. Поэтому выстраивание этой готовности — это практика, это форма солидарности, это другой способ жить, но этот способ жить, и это не пассивность и не полная виктимизация. 📹Смотреть видео

Зачем нужно обращать внимание на скандалы? Я как политический этнограф вдохновляюсь работами французской прагматической школы социологии. Если упрощать, то у нее есть несколько веток: 1. STS, и социология испытаний вокруг работ B. Latour; 2. морально-политическая…

Несмотря на то, что началась последняя предпраздничная неделя, научная жизнь не затихает. В понедельник 23 декабря в 19:00 по Москве в традиционном онлайн-формате пройдет завершающий в этом году Семинар городской антропологии ИЭА РАН, который будет посвящен... антропологии якутского панк-рока! На семинаре Всеволод Большаков выступит с докладом «Городская музыкальная сцена в социальной антропологии: к постановке проблемы». Доклад будет про то, как антропологи изучают городские музыкальные сцены и какие проблемы у них возникают. Музыкальную сцену исследователь предлагает рассматривать как неформальную социальную структуру, объединяющую молодых людей через общность музыкальных предпочтений, мировоззрения, повседневных практик, используемых инструментов и пространств, а также совместно разделяемых эмоций. В качестве примера в докладе будут анализировать очень яркую и развитую якутскую панк-сцену, уделяя особое внимание ее этнокультурной самобытности, локальной привязке, DIY-экономике, ценностным ориентирам и аутентичности. Тем, кто хочет перед докладом познакомится с феноменом якутского панк-рока, горячо рекомендуем большую обзорную статью 2022 года на сайте Sadwave, где можно не только узнать про историю этого явления, но и познакомиться с самыми выразительными треками культовых групп якутского панка. Послушать в онлайн-формате доклад Всеволода Большакова и принять участие в его обсуждении может любой желающий, надо только пройти предварительную регистрацию, чтобы получить ссылку для подключения в Zoom.

Зачем нужно обращать внимание на скандалы? Я как политический этнограф вдохновляюсь работами французской прагматической школы социологии. Если упрощать, то у нее есть несколько веток: 1. STS, и социология испытаний вокруг работ B. Latour; 2. морально-политическая социология испытаний L. Boltanski и L. Thévenot; 3. этнографии публичных форм взаимодействия D. Cefaï; 4. исследования публичных контроверз F. Chateauraynaud. Между этими коллективами много общих идей и их всех условно можно выделять в исследователей, практикующих “прагматический стиль” социологии. Одно из важных понятий, это понятие “испытания”, которое по сути интуитивно схватывается в русском языке. Испытание показывает трансформацию — это момент, когда пересматривается какой-то социальный порядок или позиции. Скандалы внутри группы (и вне ее) могут быть хорошим входом в то, чтобы узнать, что из себя представляет коллектив, какие нормы внутри разделяют члены и то, как меняется этот коллектив. Как отмечают C. Lemieux и D. de Blic в статье “Скандал как испытание: Элементы прагматической социологии”, скандалы — это социальная форма присутствовавшая в любом обществе: как и такие явления как дар, преступление, суицид. Скандал, хоть и является достаточно жестким испытанием, тем не менее “нормален”. “Именно признание этой нормальности побудило функционалистских антропологов попытаться приписать ей определённую функцию (социального контроля, иерархизации, регенерации группы). Это должно побудить нас воспринимать логику публичных обвинений и провокаций в позитивном ключе, а не рассматривать подобные действия как поведенческие аномалии или коллективные проявления иррациональности.” Как пишут авторы, скандал обладает силой создавать институты (в социологическом смысле), “la force instituante”, он обладает “учреждающей силой”: “Скандал, вопреки поспешным выводам, никогда не оставляет вещи неизменными /…/ он приводит к изменениям позиций, перераспределению институциональных ролей и даже к резким пересмотрам установленных отношений. Скандалы часто приводят к организационным реформам, созданию новых правовых механизмов и легитимации новых практик. /…/ исследователь должен рассматривать [скандал] с точки зрения его перформативности, или точнее, его учреждающей силы. Таким образом, акцент смещается с вопроса: "Что скандал раскрывает о существующем порядке?" на вопросы: "Что скандал меняет в социальных отношениях?", "Что он трансформирует в институциональных практиках, категориях и привычках суждения?" и "Что он делает?” Скандал порождает новое состояние социальной организации, которое не существовало ранее и не было полностью предсказуемым.

Меня удивляет, как люди могут не понимать источник проблемы. Правдзинский видит, что на публичных площадках “заметно меньше стало людей либерального толка”. “Фэйсбук-тусовочка”, “моральный камертон” — в этих словах абсолютно теряется запрет фэйсбука, и политические репрессии. Спустя три года полномасштабной войны, вдруг обращает внимание на “оборотную сторону” (как будто все до этого — нечто положительное) — за “патриотической повесткой” идет “совсем уж дремучие, да и попросту не очень умные люди”. Проблема для Правдзинского не в дискриминационной природе закона о запрете ЛГБТК+, не в произвольности российского репрессивного правоприменения, не в паралегальном давлении и доносительстве а в том, что иногда “перегибают”. Для Правдзинского не проблема написать, что нужно убивать людей “ланцетом” и “геранью”. Не проблема репостить расистский пост Антона Беликова про “белую Россию”, не проблема и даже когда внутри модерируемого им сообщества пишут доносы на публичных личностей. Но вот здесь почему-то хватает иронии для критики дремучей провластной публики, как-то неправильно использующей репрессивный инструмент.

На второй год магистратуры я уже сильно устал от своей темы и работы с бойцами-националистами, но я так и не смог поменять тему. Выигранная мной стипендия не обязательно предполагала, что я буду писать магистерскую на заявленную тему — это зависело от договоренностей с научной руководительницей. Уже тогда меня интересовала этнография государства, но я так и не успел написать какой-то проект нового исследования. В 2016-2017г. я продолжил свое исследование о националистских бойцовских клубах. Объяснить актуальность этой темы было очень легко для сторонних слушателей: во Франции и в других странах Европы с медиатизацией ММА в 2013-2015 гг. появлялись аналогичные российским турниры ультра-правых по ММА, с участием White rex, Дениса Капустина, который сейчас известен как один из создателей РДК в Украине, куда он приехал уже после 2017. Капустин и его неонаци бренд, были не единственными, кто ездил во Францию и с турне по Европе, это были и группа “По программе дедушки мороза”, которая по-прежнему действует в РФ. Соревнования по ММА еще не были легализованы (они будут легализованы только к 2020г.) во Франции и это добавляло медийности — соревнования называли “подпольными”. Впрочем, такие неонаци соревнования организуют и до сих пор, а группы неонаци даже становятся более заметными публично. Для своего исследования я рассматривал вариант наблюдения во время соревнований в Европе, но, конечно, без доступа к среде невозможно было увидеть анонса соревнований. Поэтому поле мое по-прежнему было запланировано на РФ и я в то же время пользовался возможностью оплатить себе поездку домой на два месяца во время учебы. Тема исследования слегка смещалась: мой интерес теперь был сфокусирован на том, как меняется ультраправый дискурс при медиатизации. ММА сильно завязан на элемент шоу и предполагает широкое внимание публики к бойцам, а сами бойцы по мере продвижения по карьере учатся работать с публикой и формировать собственный образ. Используют ли бойцы ультраправые политические лозунги на широкую аудиторию? Как удается балансировать между демонстрацией собственных взглядов, наращиванием собственной популярности как бойца, соблюдением юридических ограничений и диалогом с дискурсом, используемым представителями власти?

Как я писал раньше (и это последний мой пост про этот кейс), первое мое этнографическое поле проходило в нео-языческом и националистском боксерском клубе в спальном районе Москвы. Я не стал бы сейчас называть эту студенческую работу этнографией: наблюдение было недостаточно систематичным, регулярным, я не был включен в среду и не разделял с ними почти ничего, кроме тренировок (только редкие экстра-тренировочные события как посещение соревнований или одна поездка на машине). За 9 месяцев наблюдения (с 28.06.2015 по 21.02.2016) я был в клубе 28 раз, и в целом провел около 110 часов наблюдения. Логика моих посещений была связан с тем, что раз в неделю в клубе проходили бесплатные занятия для всех желающих и так я мог не платить за свое поле. Пересматривая свою магистерскую, я вижу моменты иронии участников надо мной. Например, в том, как я неумело проводил интервью о моральных ценностях, которые воспитываются в тренировках, а молодой тренер говорил со мной во время интервью на “дубовом языке” — в очень абстрактных и расплывчатых терминах. Говорил о патриотической политике и дружбе между народами, пока его друзья у меня за спиной показывали (что было видно мне краем глаза в зеркалах зала), едва сдерживаясь от смеха, одной рукой приветствие от сердца к солнцу, а другой — короткие усики под носом. Или же в другой раз: меня предложили подбросить на машине до электрички и в машине включили загруженную на флешку националистскую панк-рок группу Лабарум с песней “Я русский — какой восторг”. Поэтому националистские идеи присутствовали в двух режимах , политического высказывания с одной стороны, и метаироничной дистанции — с другой. В первом случае это был китч высказываний на стенах: в коридоре портреты белых генералов, под портретами подписи и небольшая историческая справка. Фотографии российских боксеров и борцов (Поддубный, Емельяненко). В зале имперские флаги, плакаты с сюжетами о славянских богах, о воинах, славянской семье. Надпись White Power на фоне имперского флага, красный кельтский крест в круге на черном фоне. Это была и загруженная песня на флешке, — то что говорило о разделяемой внутри сообщества отсылке. Во втором случае националистская идеология присутствовала в метаироничном режиме, — в стебе, дистанцировании в дубовом языке перед внешним наблюдателем. Но не только перед внешним наблюдателем — так внутри группы, когда директор клуба после тренировки что-то вдохновенно рассказывал своим друзьям о Георгии Победоносце, двое парней в раздевалке, слыша это усмехнулись, переглядываясь: — помнишь, в тот раз после тренировки на полчаса так нас задержал, сидели слушали. Моего поля хватило только на то, чтобы краем глаза подсмотреть это сообщество. Я закончил поле, защитил магистерскую и благодаря ей выиграл стипендию французского правительства на обучение во Франции. Сильное изменение в клубе произошло уже после моего “выхода” с поля — в том районе были какие-то стычки националистов с местными, причем неоязычники выступали против строительства храма. После этого в клуб пришли с обыском и якобы изъяли патроны и “запрещенную” литературу. Но позже клуб продолжил свою работу, а об этих событиях я знаю только из СМИ. После окончания поля я не мог решиться вернуться в клуб и показать написанную работу о клубе: я переживал, что мое внезапное исчезновение (я резко перестал ходить в клуб, чтобы дописывать магистерскую) воспримут как что-то подозрительное. Тем более после обыска я не знал, какие настроения в клубе и насколько они остаются открытыми к сторонним участникам. Я также не знал, будет ли что-то из моей диссертации воспринято как предосудительное отношение к участникам клуба? Я так и не решился перепроверить это и узнать оценку своей работы со стороны участников.

Разбавлю свои ретроспективные заметки темой дизайна. Вопрос того, как позиционировать себя в этнографическом исследовании по отношению к изучаемому сообществу по новому проявился для меня во время моей диссертации. Я пишу диссертацию о дизайне в российском госсекторе, интерес к этой теме исследования родился для меня когда-то, пока я работал UX-исследователем в дизайн-агентстве (2018-2020). Тогда я был только начинающим профессионалом в UX и открывал для себя казавшуюся мне очень вдохновляющей область пользовательских исследований и IT. Как-то раз одна из коллег вернулась с конференции Дизайн-выходные, и с удивлением рассказала, что, оказывается, есть такой проект — дизайн-система для российского государства. Так начался мой интерес к постсоветским гражданским дизайн-проектам в РФ и к взаимодействию между гражданскими проектами и государством. С тех пор я успел выиграть контракт на PhD в 2020, провести этнографическое исследование в одной автономной некоммерческой организации, выполняющей подрядные услуги в социальной сфере, и я по-прежнему продолжаю писать диссертацию. Моя дистанция с полем на этот раз работала совсем по-другому: я изучал близкую для меня группу, поскольку до PhD я сам был профессионалом в этой сфере; это позволяло мне провести открытое и включенное участвующее наблюдение — я писал работу как сотрудник Национального центра научных исследований Франции, и в то же время — как сотрудник АНО (с крайне низкой ЗП по договоренности), которые знали о моей исследовательской позиции во Франции. По факту, на время “поля” я был полноценным сотрудником этой организации. Мои отношения с изучаемым сообществом сильно изменились в связи с вторжением российских войск в Украину, о чем я расскажу подробнее позже, — тогда я вышел из исследований и не стал ангажироваться. Тем не менее, даже с формальным окончанием моего поля, я не до конца расстался с исследуемой группой, продолжая участвовать уже в некоторых публичных группах, пока однажды не увидел ангажированность части дизайнеров в войну. Моменты, когда Правдзинский поделился разработанным им гербом для оккупированного Херсона, когда Лебедев поделился селфи из ЗАЭС, или когда Темная Триада репостнули расистский пост Антона Беликова — стали для меня определяющими для нового ангажированного участия. В этой ангажированности я позволил себе многое, включая модерирование самих чатов, длительные критические дебаты, пока меня не забанили в Темной триаде, и мобилизацию публичных дебатов по поводу ответственности и рефлексии в дизайне. Теперь, как пишет Геллер — я троль, чье мнение никому не интересно, пусто, бесполезно. Я Ни-Кто для сообщества. Впрочем, в то же время, как пишет Правдзинский, — я и возможная агентура, которая “активно шьет политику” участникам сообщества, “проговаривая тезисы об ответственности за проявленную политическую позицию”. Как совмещать мою ангажированную позицию с исследованием, в частности, с этикой исследовательской позиции?

Я выбрал проводить открытое участвующее наблюдение. Для этого, мне нужно было представить свою тему и свою исследовательскую идентичность. Я мог выбрать разные пути — например, начать с знакомства с кем-то из участников клуба, то есть пойти с “низу”, но я решил, что безопаснее будет сразу заручиться разрешением директора клуба. Так я оказался в ситуации первого этнографического интервью — по сути, внезапного двадцатиминутного монолога директора. Такой выбор формулировки темы исследования — патриотизм, воспитание моральных ценностей, что могло пойти не так? Директор клуба встретил мой вопрос с раздражением: — “Патриотизм”, забудь это слово! Мы националисты. Желание директора клуба отстраниться от политической категории, взятой на вооружение государством и провластными акторами показывает важное напряжение, которое было для меня не очевидным. Для него важна нация, но не государство. Нация в его случае также понимается не как гражданское общество. В его версии это генеалогия объединенная кровным родством — тренировки тела в боксерском клубе это то же, что забота о теле нации, впрочем, как и борьба за «чистоту» рода и почвы. Воспитание дисциплины — это соблюдение духа рода — по сути, крови и почвы: "Мой род, моя земля, мои правила". Напряжение между расовыми или родовыми пониманиями нации и государством и гражданской нацией, станет для меня заметнее на втором году магистерской, когда я проводил интервью и наблюдения в других организациях, включая чеченский клуб и соревнования, и дагестанский промоушен. Сейчас, спустя восемь лет, это напряжение еще более заметно, позже я бегло упомяну White Rex и то, как неожиданно для меня проявилась давно заброшенная мной тема после вторжения российских войск в Украину. Выход в поле всегда создает испытание для этнографа, которые могут задействовать его идентичность и отношения с обществом происхождения. “Ты русский?” спросил меня тогда между делом во время своего монолога директор клуба. Я впервые тогда столкнулся с необходимостью обозначить свою идентичность и был как-то ошарашен вопросом. Какое значение имеет этот вопрос? Какие будут последствия? Могу ли я усомниться и ответить с заминкой? Тогда я, замявшись, ответил да, — другого ответа под рукой я не видел. Сейчас я говорю о себе как о мордвине, но тогда я сказал ему да. Мы националисты, мы не фашисты. Я люблю свою нацию. Вот у нас дагестанец занимается. Я его спрашиваю, ты видишь все это (показывает на стены)? Да. Знаешь что это? Да. Любишь ли ты свою нацию? Да. Вот и я свою люблю. И все. Моя нация — славяно-ария. Вот прочитай на двери слова Столыпина:[примерная цитата по памяти: если нет нации, то на ее территории вырастут другие нации] А где она? Куда дели эту великую культуру? Стирается нах все. Молодежь сейчас беспочвенная. Хотя последнее время молодежь начинает просыпаться. Вижу клубы: РОДЪ, Ратибор, Русич и тд. После этих слов он перешел к богам древней Руси, каких-то Тарха и Тара. До 18в. Русь зарубежом называли Гранд Тартария. Что такое Тартария? От Кенигсберга до Калифорнии, половина мира была нашей.Китайскую стену построили русские, как можно этого не понимать? Бойницы смотрят в сторону Китая! Пирамиды были похлеще, чем в Египте. От беглой цивилизационной истории, он перешел к истокам современного смыслового сдвига, где советские реформы русского языка только указывают на исток: Ленин изменил приставку без на бес. Бесполезно — бесу полезно. Христинаство, Ветхий Завет — переписали с Торы. Но то, что сейчас говорят, что нам ближе ислам, чем католики, как это вообще понимать?В Японии, кстати, ислам вообще запрещен. А сами японцы — те же самые язычники.Ислам — та же самая авраамическая религия. Только прописано жестче. Моя религия — язычество. По его мнению, у этого язычества индо-арийские корни, из кармических религий. Он старается сохранять свою карму чистой, — как я понимаю, с идеей кармы и религиозных оснований связана его вера в близость между славянами и арийцами.

Есть такое устоявшееся словосочетание в социологии — выход в поле. Это всегда важный момент, — выход в поле (впрочем, как и выход с поля). Ты как исследователь должен каким-то образом оказаться в изучаемом сообществе, к которому обычно ты не принадлежишь. Мое исследование в националистском боксерском клубе в спальном районе Москвы как раз требовало подобного “входа”. Чтобы изучать сообщество радикальных националистов, то не всегда попадется случай стать одним из них без проверки убеждений. А в случае подобных спортивных клубов вход сравнительно доступен. Я выбрал один из них, только потому что в них проводили бесплатные тренировки раз в неделю по выходным. Социологическое исследование вызывает дискомфорт и ставит тебя перед выбором, касающегося твоей дистанции. Интервью структурированное или нет? Наблюдение прямое или участвующее? Открытое или закрытое наблюдение? Каждый из этих вопросов по сути также этический и определяет твое отношение с группой и к ним. Я пытался усидеть на двух стульях из-за своих предрассудков. Я решил проводить участвующее наблюдение (тренироваться вместе с ними и писать дневник), но этого было недостаточно (на тренировках почти ничего кроме тренировок не происходит + у меня только 9 месяцев). Поэтому, для проведения интервью я решил проводить открытое наблюдение, то есть говорить людям, что я социолог. Что в этом такого? Сам факт того, что ты присутствуешь в группе как социолог всегда создает дистанцию. Ты здесь не как все, но ты нас изучаешь, наблюдаешь, чуть ли не следишь. Что если они почувствуют осуждение с моей стороны ? Учитывая специфику группы, что если они подумают, что я преследую какие-то другие цели наблюдения ? Я представлял свою тему исследования как “воспитание моральных ценностей в смешанных единоборствах”, чтобы через эту формулировку мимикрировать под "патриотический" дискурс — обычно в российском контексте, в частности в “патриотических” ассоциациях и спорте говорят только об определенных моральных ценностях, другие моральные ценности ценностями не считаются. Я старался также слегка отстраниться от авторства темы — я говорил, что меня в институте торопят с выбором темы, поэтому я решил выбрать то что проще всего. Тем не менее, как мне казалось, формулировка подходила как под то, чтобы быть нейтральной, так и под то, чтобы тренеры могли рассказать мне, что они считают должными ценностями, которые нужно воспитывать в молодежи. Отдельным нюансом моего исследования был интерес именно к спальному району. Есть ли какая-то связь между межэтническими отношениями в этом спальном районе и созданием именно националистического бойцовского клуба? Такая интуиция про жизнь клуба в контексте спального района связана с другой работой ставшей классической: Body and soul, Loïc Wacquant. Лоик Вакан — это ученик Пьера Бурдье, который начал свою карьеру социолога с этнографии боксерского клуба в чикагском гетто. За его книгой последовали обсуждения о методологии включенного участвующего наблюдения (наблюдающего участия, как он предложил сместить акцент — с аргументом к тому, что он смог стать “Busy Louis”, такой была его кличка, — боксером среди других и дошел до участия в соревнованиях по боксу). Для Лоика Вакана обучение боксу — это не обучение насилию, но, в первую очередь, обучение контролю за применением насилия. Более того, одна из функций подобного боксерского клуба в гетто это более широкий контроль за применением насилия — время в клубе ограждало юных парней из гетто от опасностей криминального района, а при особом усердии могло и дать карьеру.

Идея этого канала была для меня в первую очередь в том, чтобы сделать публичным письмо о себе и своей траектории, о моем обучении политической этнографии. В ближайшее время я напишу серию постов про свой путь в социологии. Я надеюсь, что такие простые тексты, без академичности, иногда (скорее часто) ангажированные и с проявленной политической позицией — помогут желающим лучше познакомиться с политической социологией и этнографией. Свое первое исследовательское поле я проводил в магистратуре, это была этнография националистского боксерского клуба в спальном районе Москвы. Это была ученическая работа, первые попытки долгосрочного наблюдения и пребывания в группе, чьи взгляды мне не только не близки, но и неприятны. Мне неприятна как практика ММА и применение насилия, так и политические взгляды участников — по залу были развешаны имперские флаги, White power и другие более специфические воинственно-языческие/родноверские слоганы (“Ведай, воюй, владей”). Подобные клубы открывались по всей России: иногда “славянская”, иногда более акцентированно националистическая символика, иногда расистская — эта атрибутика была и остается в целом распространенной среди бойцовских клубов. Общая идея моей первой магистерской происходила из моего интереса к методу этнографии и желания заниматься политической этнографией, а с другой стороны — из расчетов на то, какая тема реализуема (с учетом например, моего спортивного опыта и КМС по регби), может принести какой-то научный интерес в политической социологии современной России, а заодно будет достаточно броской, чтобы выиграть стипендию на обучение во Франции. Я решил построить исследование вокруг появлявшегося тогда (2015-2016г.) спорта — ММА. Во Франции соревнования ММА были запрещены, но в РФ их поощряли на высшем уровне, начиная с Кадырова, организовывавшего турниры им. Ахмата Кадырова, Пескова ходившего на бои Fight Nights и заканчивая Путиным, который пожимал руку Емельяненко и благодарил его за развитие боевых искусств в России. Очевидный публичный интерес вокруг этой практики я дополнял академическим интересом: Норберт Элиас, один из классиков социологии, написал ряд работ о социологии спорта, которые были значительно менее известны, чем остальные его работы. Сама социология спорта была чем-то значительно менее авторитетным, чем например условные STS. В русле тезиса Элиаса, спорт является примером процесса «цивилизации». Термин стоит понимать в значении близкому с идеей гражданственности в сочетании с процессуальностью, то есть как постоянное становление гражданами, а не как нормативное представление о должной «культуре». В процессе подобного огражданствления ключевым является контроль за проявлением и применением насилия в обществе. Процесс появления спортивных дисциплин был типичным случаем подобного процесса. Появление миксфайта, выросшего из «боев без правил», которые транслировали по платному телевидению в формате шоу, неочевидным образом укладывалось в эту теорию: по мере роста популярности практики она обрастала ограничениями и становилась регламентированным спортом. Девять месяцев я тренировался в боксерском клубе по выходным вместе с ними и учился позиции этнографа: Как дистанцироваться от собственных предрассудков через сожительство с другими людьми? Как сделать понимаемыми практики, которые тебе не близки? Как сохранять интерес к неприятной тебе группе на протяжении долгого времени, писать о них и что вообще нужно писать в своем дневнике, когда ты просто разделяешь с людьми их обычные дела? Как найти этически корректную позицию открытого и участвующего наблюдения в подобных исследованиях? Наконец, как понимать политическое в подобном исследовании?

4-6 ноября пройдет форум «Создавая будущее», это продолжение выставки «Россия». Этнографические заметки с форума или репортажи можно прислать мне на почту [email protected]