Камю зачем

Кажется, все это уже было «Поминки по Финнегану» — закольцованный роман. Последнее предложение выстроено таким образом, что обрывается на полуслове и продолжается в начале книги. Конец — это и есть начало. Джеймс Джойс достиг вершины модернизма этим приемом. Так, он показывает и то, что ничего нового нет, и открывает перед читателем глубокую метафору жизни, в которой все вращается по бесконечному кругу, где уже нельзя задаваться вопросами о начале и конце, потому что в замкнутом цикле времени этого просто не может существовать. Всё есть единый момент времени, все есть один и тот же человек, его герой — это все человечество разом. Никакой субъектности. Может Джойс опирался на идею вечного возвращения Ницше, а может нет. Прямых свидетельств нет, но хорошо известно, что писатель был знаком с работами философа и увлекался его трудами. Джойс начал работать над романом в 1923 году и через два года после этого, в 1925, физики открыли квантовую механику. В течение шестнадцати лет работы над романом наука продолжала совершать невероятные открытия: уравнение Дирака, предсказавшее существование античастиц «двойников», которые, к слову, были экспериментально обнаружены спустя несколько лет; открытие нейтрона, частицы, не имеющей электрического заряда; корпускулярно-волновой дуализм, который свел с ума физиков по всему миру, и многие другие вещи. Это было время удивительных открытий и самых страшных предположений о природе нашей Вселенной. Разумеется, я ничего не утверждаю: нельзя доподлинно узнать, повлияло ли все это на Джойса и его роман. Но важно понимать, что эта полемика велась не только в кругах ученых, но и повсеместно — люди говорили о том, что представление о мире меняется и впереди нас ждут открытия, которые, возможно, мы будем не в состоянии действительно понять. Через какое-то время идея «закольцованного» мира получает развитие и в физике. Сейчас основная гипотеза называется блок-вселенной. В ней, конечно, больше вопросов, чем ответов, на данный момент ее невозможно подтвердить или опровергнуть экспериментально, но многие именитые физики придерживаются ее. Предсказанные Эйнштейном черные дыры очень сильно изменили картину понимания мира, поэтому, подтвердившись, идеи о симуляциях и мультивселенных захватили не только ученых, но и обычных людей. Но это все — сейчас. Довольно тяжело осознать, как почти век назад Джеймс Джойс раскрыл в романе темы, которые становятся крайне популярными сегодня. Ничего необычного, если подумать глубже: все это уже представлялось нам и в древних писаниях, и в мифологиях. Люди стараются объяснить то, что не могут — любыми доступными способами. Но для меня остается поразительной эта связь между буквально-всем-в-мире. Может, конечно, это простое выстраивание связей там, где их нет. Но мне слабо представляется, что такие похожие штуки из литературы, философии и физики могли образоваться случайно и одномоментно появиться в головах и писателей, и Нобелевских лауреатов. Наверное, ниточки все же есть. Пойду дальше сходить с ума.

Замечательный был день. Я уронила себя с кровати, чтобы поехать на пары, и, появившись на них, вспомнила, зачем в глобальном смысле мне все это было нужно. Мы перешли к постмодерну и три часа я сходила с ума от восторга. Интересно, как проблема потери смысла для всей философии и культуры мне каждый раз помогает этот смысл обретать. «В общем, в постмодерне начинает умирать всё» — заключили в конце пары, — «на сегодня мы закончили». А можно, пожалуйста, мы еще что-нибудь обсудим? Куда мне теперь идти после такого? Что там с деконструкцией?? Напоминание, что дурацкие прогулки полезны для дурацкого ментального здоровья. Брокколи с котлеткой, немного полежать и отправляемся в путь. Ну как это было! Красиво. Холодно, но приемлемо — внутреннее ощущение грело, я грезила о том, как буду перечитывать Беньямина и Адорно с Хоркхаймером, познакомлюсь с Лиотаром и человеком по имени Хосе Ортега-и-Гассет. Как на следующей недели буду держать в руках «Историю безумия» Фуко и пищать, потому что я ждала ее двести тысяч лет. Как смогу, наконец, обречь в слова то, что занимает мои мысли уже столько лет. Преподаватель однажды сказал, что философия — это способ смотреть на мир. В моем случае это еще и метод, благодаря которому я могу об этом мире говорить. Громко и не смущаясь рассуждала, в чем разница между литературой модерна и постмодерна. Пересказ — идеальный способ запомнить что-то. Теперь могу среди ночи подскочить и начать рассказывать, почему Джойса, Воннегута и Пинчона никогда на свете нельзя ставить в одно предложение и сравнивать. Нельзя. А то я кричать начну. Хочу написать пятьдесят постов на тему того, что узнала за несколько часов, потому что, кажется, нельзя жить, не обладая этой информацией. Вернемся к мирскому — потом я еще раз вкусно ела. Все процессы дня сопровождались внезапными всплесками а-ля «Кризис присутствия, понимаешь? Все дано сейчас, все дано в мышлении, нет «я» как субъекта, мы же потеряны, мы брошены в этом бессмысленном замкнутом круге» — но благоговейно, без драмы, наоборот, очень жизнеутверждающе. Я говорила тебе, что совсем скоро мы обсудим на занятиях «Смерть автора» Барта и это, конечно, не единственный шаг, который отделяет меня от бесконечного счастья, но точно уверенное движение в ту сторону. Да чтоб у меня каждый день были проблемы из серии: хм, кого же мне почитать сегодня — Беньямина или Фуко?

Так совпало, что в книжном клубе будем обсуждать книгу Оливии Лэнг «Путешествие к источнику эха: почему писатели пьют». Путешествие сквозь плотную дружбу писателей с бутылкой — второе путешествие, в которое мы отправимся в нашем книжном клубе. Скотт Фицджеральд однажды написал, что писатель обязан совмещать в себе множество разных личностей, только так он способен сотворить что-то стоящее. Возможно, именно попытки прожить и передать жизни своих персонажей и привели многих писателей к печальному финалу собственной жизни. Эрнест Хемингуэй, Фрэнсис Скотт Фицджеральд, Теннесси Уильямс — на страницах книги Лэнг говорит о самых известных фигурах американской литературы, об их попытках заглушить боль разочарования алкоголем и отчаянном бегстве от реальности. «Путешествие к источнику эха» — возможность взглянуть иначе на творчество не только любимых авторов, но и писателей вообще. К нашей встрече лучше прочитать книгу целиком, но если совсем не успеваете, прочтите хотя бы отрывок — третью главу «Блуждание в потемках». 📌 Встречаемся 22 марта в 17:00 в «Игре слов». 📌 Участие — 250 ₽ (в стоимость входит кофе/чай). Регистрироваться заранее не нужно — просто приходите. ❗️А до 22 марта включительно на книгу «Путешествие к источнику эха» действует спеццена: 605 ₽ На следующей встрече будем обсуждать «Солнечный цирк» Гюстава Кана!

Я — ты — это — здесь Только что отправила заказ в издательство «Носорог», это означает, что уже через неделю-две буду держать в руках Дзандзотто и меланхолично смотреть на окружающий мир. Каждый год одно и тоже, и всегда по разному. Стоит воздуху едва-едва наполниться чем-то кроме ледяного ветра, как сразу все ощущается острее. Можно полностью поддаваться себе. Руки все еще коченеют, но и это уже иное, отчетливо чувствуется приближение проливных дождей, самых красивых книг и желание без устали строчить обо всем, что открывается вокруг. И каждый год, конечно же, случается она — та, что самая особенная, но выдающейся ей стать не суждено. Три года назад, (какая случайность!), ровно в этот день, я дочитывала «Свечи сгорают дотла» Мараи. И о господи. Она так и осталась самой трепетной, самой красивой, самой сердцу дорогой. Она из тех, кого я никогда никому не отдам, — а таких книг у меня всего пять. К Дзандзотто я авансом чувствую нечто схожее. Его «я — ты — это — здесь» вырвано из контекста, потому что и контекста-то никакого нет. Есть проза, которая слегка поэзия, но не в обычном смысле, а в более высоком. Когда буквы перестают быть просто буквами, а текст давно оставил попытку оставаться текстом. И нет уже ни автора, ни книги, здесь остаешься только ты и проекция всего, что происходит в голове. Говорю же, каждый год одно и тоже: потепление воздуха на два градуса и меня уносит так далеко, что возвращаться я еще долго не собираюсь. Я ты это здесь. Не знаю, как вы, а я ничего красивее в жизни не читала.

Полистала ленту канала и поняла, что она выглядит ровно так, как мне всегда хотелось. Полностью состоит из текстов — длинных и очень для меня важных. Вот не зря все-таки оправдываю свои графоманские порывы! Но сегодня, возможно, не нужно никакой эмоциональной нагрузки. Если забыли, как я выгляжу, то вот. Ведь раз уж волею судьбы говорить мне о томном, вечном и смертном, то только так. Завтра выложу текст, в котором сорок пять предложений ною говорю про Мо Яня и азиатскую литературу. А на сегодня из важного все!

Мне иногда кажется, что я знаю три увлекательные вещи, которые просто рассказываю по кругу. Но про Оруэлла, кажется, я здесь еще не писала, — а давно пора бы. Есть одна строчка в песне известной группы: «Не будь плохих диктаторов — о чем писал бы Оруэлл?» и каждый раз, когда я ее слышу, мне очень хочется ребятам все прояснить. Потому что Оруэлл, если честно, писал все что угодно, только не антиутопии — за исключением, разумеется, последних двух произведений уже на закате жизни. «Дочь священника» (1935) — роман, который самому автору не нравился, а вот мне — очень. Главная героиня, Дороти, набожная и послушная девушка. Она помогает отцу, прихожанам и ведет очень размеренную и спокойную жизнь. Однажды она теряет память и попадает в плохую компанию. Секс, наркотики и рок-н-ролл. Нищета, жизнь на улице и освещение Оруэллом темы классового неравенства. Затем память вернулась, а вера — нет. Вернувшись домой, Дороти продолжает жить также, как и раньше — прежней ей уже не стать, но она не в силах изменить свою жизнь. Теперь она живет механически, словно на автомате продолжая делать то, что ей совершенно безразлично. Я горячо люблю эту книгу уже много лет. Ее можно читать и напоминать, что сказать однажды «Как-то по дурацки жизнь прошла» — гораздо страшнее, чем покинуть зону привычного, уютного и мягкого комфорта. Или вот, к примеру, «Глотнуть воздуха» (1939). Сначала я ее вообще не поняла, а потом каак поняла! Удивительно красивая и печальная книга. Главный герой понимает, что не счастлив. Не несчастен — это важно, просто не счастлив. Думая об этом, он вспоминает, что единственной радостью в его жизни была рыбалка — а затем бросает все и уезжает к озеру. Если присмотреться, книга гораздо глубже. Размышления о не счастливой жизни раскрываются на фоне межвоенного Лондона, когда вокруг царит атмосфера неопределенности и ожидание надвигающегося ужаса. Этот «промежуточный» в истории момент пролегает сквозным лейтмотивом через весь роман. И меланхоличные рассуждения героя вдруг перестают казаться напускными, а становятся очень реальными и очень тревожными. Называя Оруэлла автором одного текста, во внимание не берется тот факт, что другие у него просто никто не читал. А стоило бы, потому что, на мой взгляд, тексты великие. Похожая картина мира случилась и с грустненьким Уильямом Голдингом — запомнили его как автора антиутопии «Повелитель мух» (к слову, довольно слабенькой), совершенно игнорируя, например, роман «Наследники», который прочитать надо вот вообще всем. Но об этом быть может в следующий раз.

Стремление к графоманским заметкам переполняет мое сознание последние несколько дней. В каждом вопросе я вижу тему, о которой хочу написать. Может, весна. Меня тут спросили, как случилось первое соприкосновение с писательством. А там все как у людей — еще в школе. Воспоминание номер один: третий класс, в задании написать несколько предложений под картинкой. Альтернативой этому были примеры по математике, понимаете, выбор очевиден. И получилось чуть больше, чем пара предложений. Злобная учительница сказала, что несмотря на количество, два кирпичика она мне не даст. А у меня и в мыслях не было, я просто не хотела решать примеры. И вот она читает, кривится, и дает мне два чертовых кирпичика. Буквально фундамент случился. Воспоминание два — пятый класс, может шестой. Ученик из меня ужасный, тяга к знаниям есть, дисциплины — ноль, поэтому тетрадки у меня не оказалось и писала я на листочке. Все как полагается: сочинение по картине, пишем два урока, все сосредоточены, в классе тишина. Иду сдавать. Еще одна не очень добрая учительница сообщает, что за листочек оценка на балл ниже. А я была так уверена в себе, что рекомендовала ей сначала прочитать, а потом делать выводы. За сочинение на листочке я получила беспрецедентные 5/5, моя бабушка до сих пор хранит его. Глобальное соприкосновение случилось в старшей школе, благодаря святой Елене Евгеньевне, которой я вечно буду обязана. В пробнике итогового сочинения я писала о любви и ссылалась на «Вспоминая моих грустных шлюх» Маркеса, спала на уроках — в тех случаях, когда вообще приходила, — а она никогда не зачеркивала мои аргументы, и иногда прямо сообщала, что отсылка на Ремарка хороша, но если я хочу сдать экзамен, ссылаться надо на русских авторов. Где-то в промежутке она поведала о Чернышевском, мягко и благостно подвела к Достоевскому и человеческим языком объяснила, почему Лев Николаевич — наше все. Парой лет спустя я еще узнала о существовании Гомера, Флобера и Виктора Гюго и отлетела окончательно, говорят, с тех пор со мной совершенно невозможно вести беседу. По большому счету ничего особенного. Без озарений и прочего. Просто всегда казалось, что писать — гораздо лучше, чем этого не делать. И вряд ли это был какой-то выбор в глобальном смысле слова, наверное, если б было можно, я выбрала точные науки. Или что-то, за что платят. Но по ощущениям, этот выбор был сделан за меня, и я просто рада, что теперь так или иначе могу ему следовать.

Переживаю сейчас эпоху небольшой гиперфиксации. Подкасты с Владимиром Сурдиным и Алексеем Семихатовым — это прям то, ради чего хочется жить. На днях случайно разобралась с запутанностью частиц. Цели такой вообще не было, а в анонсе ролика об этом ни слова. Вот так случайно звезды сошлись. Это был один из немногих случаев, когда я поняла, да поняла так хорошо, что пришло осознание — действительно понять эту тему невозможно. Для меня это главный критерий в понимании квантовых штук: если я достигаю черты «невозможно», значит, тема мною разобрана достаточно. Потому что там все — магия, мозг не способен всерьез это принять. Вообще-то мне казалось, что я эту тему и так неплохо понимаю еще с пар по физике. Но был один нюанс. Интересно, что всегда, когда речь шла о запутанности, буквально каждый ученый использовал фразы «до измерения», «если измерить», но я никогда не обращала на это внимания. А оказалось, что в этих уточнениях и спряталась от меня неуловимая истина. Здесь уже про то, как важно уметь доносить информацию, — я сейчас сама с этим мучаюсь, поэтому гиперфиксация полезна еще и тем, что мы сами потихоньку учимся говорить. Если бы не Алексей Семихатов, сто раз за десять минут повторивший «ЕСЛИ измерить, понимаешь? ЕСЛИ. ЕСЛИ!!!» я бы так и жила в неведении. Спасибо моей гиперфиксации и таксе, радостно пробегавшей мимо меня сегодня утром. С такими вводными очень приятно жить.

«Вы, стало быть, знаете, как это у Данте? Ведь он допускает, что ангелы были нейтральными в распре между Богом и Сатаной. Он отводит их место в преддверии, так сказать в вестибюле своего ада. Мы с вами в вестибюле, дорогой друг» Я подумала, что в мире сюрреализма и абсурда надо бы ненадолго задержаться. На встрече по Воннегуту я упомянула, что гораздо важнее задавать вопросы, нежели искать ответы. Поэтому в следующий раз мы будем читать «Падение» Альбера Камю. На мой взгляд это его самая главная работа, о которой, по какой-то причине, никто никогда не говорит. Прежде всего Альбер Камю известен как автор трех произведений: «Посторонний» (1942) — первая опубликованная проба пера, в какой-то сретении создавшая экзистенциализм в художественной литературе. Одновременно и философская притча о счастливом (?) человеке, и абсурдная повесть, финал которой способен вызвать либо отвращение, либо уважение у меня скорее первое. «Миф о Сизифе» (1942) — философское эссе об абсурде как главной форме человеческого существования. Мы задаемся вопросом «зачем», хотя прекрасно знаем, что ответа нет. Вопрошать важнее, чем знать наверняка. «Чума» (1947) — полноправно считается единственным романом Камю, потому что там действительно есть сюжет. Трактовки разные, но критики сходятся на аллегории европейского сопротивления нацизму. Если прочитать только три эти работы, сложится вполне ясная картинка личности Альбера Камю, спорить с этим не приходится. Вы восхитительны, можно вести томные диалоги об абсурде, счастье и смерти. Но можно вспомнить, что истинно первой его работой была «Счастливая смерть» (1938), опубликованная только в 1971 посмертно. Там Камю начинает открытый диалог с Ницше и именно там в полной мере раскрывается все, за что так любят «Постороннего». И на десерт, если угодно, вспомнить и о работе «Падение». Наименее понятая по признанию критиков, на мой взгляд, лучшее, что было у писателя. Именно поэтому мы начинаем с нее. Задавать вопросы действительно важно, но так случилось, что, читая ее, я получила ответы на все — даже не спрашивая. Эту книгу я люблю всем сердцем. Именно там Камю раскрывается целиком — его последняя работа, эдакая лебединая песня. Я очень люблю читать книги с конца. Предлагаю в качестве исключения проделать подобное с автором.

«На что может надеяться человечество, — подумал я, — если такие ученые, как Феликс Хониккер, дают такие игрушки, как лед-девять, таким близоруким детям, а ведь из них состоит почти все человечество?» Осторожно, здесь два спойлера Для Воннегута, очевидно,…

Как мне нравится, что в процессе обсуждения мы совместно открываем темы, о которых, к примеру, я, даже не задумывалась. Очень хорошая встреча получилась, спасибо вам большое🤍

В воскресенье, 2 марта, в 18:00, встретимся, чтобы обсудить самую (обещаю!) странную книгу в вашей жизни. «Колыбель для кошки» — книга обо всем на свете. Она о самом важном. Роман переполнен событиями, одно без остановки сменяет другое и эту карусель невозможно…