Незабвенная

Сходила на квиз. Девочки молодцы. Вон там лапка Лизы видна фрагментарно. Я, хочу думать, что тоже немножко молодец. Кстати, квизы и правда мотивируют читать. Второе место заняла команда трех девушек (трех!) - я поражена. Нас было пятеро.

Поговорила о духах болезней на Руси с автором книги Антоном Нелиховым. Вот что получилось: https://moskvichmag.ru/lyudi/sglaz-gryaz-i-gryz-pisatel-anton-nelihov-o-svoej-knige-duhi-boleznej-na-rusi/

В издательстве «Новое литературное обозрение» вышла коллективная монография «Сделано в СССР. Материализация нового мира» – о том, как советский проект воплощался не только в идеях, но и в вещах, инфраструктурах и повседневных практиках. «Стол» поговорил с одной из авторов книги – доктором культурологии, заведующей кафедрой искусствоведения и педагогики искусства ФГБОУ ВО «Российский государственный педагогический университет им. А.И. Герцена» Ольгой Сапанжа. Камерное пространство (коммуналки, хрущёвки) не надо идеализировать: оно было маленьким и неудобным, там жили семьями, но оно стало своим. Социальная неоднородность стала менее заметной. Мне кажется, отчасти именно поэтому мы ностальгируем по тому времени, нормализовавшему пространство домашней жизни. Период конца 1960-х подарил нам проект дизайнерской культуры. Появились типовые квартиры с типовой мебелью. В позднесоветское время над типовой квартирой советского человека начинают посмеиваться, например, в фильме «Ирония судьбы…»: дома одинаковые, обстановка квартиры – тоже. В перестройку это одинаковое пространство начнут ненавидеть. Но это потом, а в послевоенное время ленинградцы с удовольствием его обретали.https://s-t-o-l.com/kultura/66044-perestroyka-byla-svyazana-s-nenavistyu-k-tipovomu-prostranstvu/

В 20-е годы XIX века Пушкин сочинил «Разговор книгопродавца с поэтом». В 20-е годы XX века Маяковский сочинил «Разговор с фининспектором о поэзии». У них был какие-никакие собеседники - книгопродавец и фининспектор. А в 20-е годы XXI века... С кем поэту поговорить о поэзии?

Мне кажется, книжные клубы - идея замечательная. В моем случае это волшебный пинок прочитать то, о чем не знала, прошла бы мимо или руки не доходили. За это спасибо Лене Нещерет. Сегодня говорили о многословном «Завете воды», который я так рвалась обсуждать, что перепутала время.

Каждый раз вздрагиваю, читая в отзывах о книге, что это «порочная дрянь», которую «не надо читать». В данном случае речь о «Грозовом перевале» – книге страшной, жестокой и сложной, настолько, что современные режиссеры рубят психологические корни сюжетного зла, оставив ванильные пенечки с Хитклифом, лижущим стену. Вы в такое верите? Зря. Инфернальный злодей отличается другим репертуаром реакций, а лизать, стены или там лед Байкала – удел своем других персонажей. Про изъятие книг РКЕШ знаю, но воспринимаю это тоже как неизбежное зло. Которое вызывает усталость и очень тягостное чувство будто ты в сжимающейся клетке. Купила книгу Наталии Мещаниновой. У «Маленького ночного секрета» нет прокатного удостоверения, так хоть прочитаю, пока еще не.

Синий и голубой :)

Хочется, чтобы в череде плохих новостей сегодня не потерялся и этот факт: в рамках борьбы с памятью государство открывает «Музей Памяти» на месте Музея истории ГУЛАГа. Несмотря на очень общее названии, речь не о памяти вообще, а об очень конкретном эпизоде: «Экспозиция будет посвящена преступлениям нацистов в годы Великой Отечественной войны». Почему это ужасно? Вроде бы на вид благая идея — ну кто же будет против того, чтобы лишний раз осудить нацизм? Так что давайте на пороге условимся: фашизм, нацизм, лагеря смерти, геноцид, военные преступления — это всегда плохо, и я всегда их осуждаю. Ок? Давайте дальше. У Оруэлла (да-да, никак без него, подождите минутку) в «1984» описывается, как государство стирает прошлое для конструирования желаемого настоящего. Многим кажется, что именно так и выглядит борьба за умы: ложь против правды, уничтожение против созидания. В реальности стирание памятью — лишь один из способов борьбы с ней, самый очевидный. После Второй Мировой появилась куда более тонкая стратегия — вытеснение «нежелательной» памяти на периферию, в тень «желательной». Как пишет Алейда Ассман в книге «Забвение истории — одержимость историей», «Когда память высвечивает одно событие, другое оказывается в тени». Нежелательные факты замалчиваются, нежелательные документы оседают в архивах, их некому изучать, некому выставлять; а образовавшаяся пустота замещается тщательно сконструированной новой сущностью. Сложность замещается простотой; история о том, как в нашей стране миллионы людей были жертвами и палачами друг для друга (а часто — сперва палачами, а после жертвами других палачей) замещается историей, в которой есть одна Жертва — советский народ, и жертвенность этой позиции так сакральна, что оправдывает все, что было до и после. И дело не в том, что советский народ не был жертвой фашистов — еще как был. Но коварность этой подмены заключается как раз в том, что оружием становится не ложь, а точно подобранные кусочки правды, отделенные от другой правды, не умещающейся в картину. А того, что осталось в тени, считай, что и вовсе нет. Ницше это хорошо сформулировал: ««Я это сделал», – говорит моя память. «Я не мог этого сделать», – говорит моя гордость и остается непреклонной. В конце концов память уступает». Что будет дальше? Не знаю. Возможно, на этом государство остановится, понадеявшись, что люди сами перестанут помнить о ГУЛАГе, если им не напоминать. Возможно, закроют еще больше архивов, чтобы вспоминать было сложнее. Может, криминализуют под благовидным предлогом (см. российский закон о «публичном отождествлении СССР и Германии» или израильский «закон о Накбе»). Но в любом случае сопротивлением этому может быть только наше сохранение памяти. Помните, никто не сможет помнить за вас. А о том, что важного успел сделать Музей истории ГУЛАГа за своё недолгое существование, почитайте здесь. Всем бывшим сотрудникам музея — поддержка, вы делали большое дело и, уверен, еще продолжите.

Абрахам Вергезе, «Завет воды» Ниже будут спойлеры, предупреждаю, но, возможно, вы уже читали этот роман. Кстати, он толстенький – 800 страниц. Я справилась. Сначала плюсы. Первые триста страниц я проплыла с упоением. Дальше дело похоже грустнее. Индия начала XX века – кастовый строй, сари, самосы, запах карри и много болезней. Двенадцатилетняя девочка – дочь священника – выходит замуж за сорокалетнего мужчину после смерти отца и переезжает в его дом. Она учится быть женой, матерью и хозяйкой, а новый дом и его обитатели напоминает одновременно и Эдем, и ветхозаветных патриархов. Смерть отца и его обретение (или его фигуры в Другом), утрата матери, ребенка прошивают книгу, чтобы привести от потери к воссоединению. И все это на примере трех поколений семьи, страдающей от загадочного рокового Недуга. Я не случайно вспомнила про Ветхий завет: автор – христианин, и его герои выстраивают весьма драматичные отношения с Богом, что весьма важно в сюжете книги и понимании ее несколько экзальтированных героев, которые в какой-то момент начинают жутко бесить своими речугами наивного миссионера. Кажется, будто автор периодически надевает гирлянду из цветов и исполняет какой-то печальный танец, мучая читателя концентрированной сентиментальностью, плакатностью мудрых банальностей, которые принимает за христианский гуманизм. Да, Достоевский в романе тоже есть, книга вообще весьма литературоцентрична и фантастична. Потому как медицинские чудеса, творящиеся бесконечными гениальными (иначе нельзя) врачами, – явленные чудеса, правда, вразрез идущие с законами природы и медицины. Порой кажется, будто «Завет воды» – индийский ответ «Лавру». Кстати, книга очень проженская, я бы сказала – гимн женщине, хотя порой автора заносит от умиления. Парамбиль (родовое поместье) с годами еще больше эдемизируется, стирая кастовые препоны, тайна Недуга разгадана, современные женщины научились давать отпор паскудным харассерам и выбирать мужчин по зову сердца, а разлученные сердца воссоединены. Слоник по-прежнему приходит к людям, а Ленин вылез из шалаша (да, там есть и коммунист Ленин, он противный). А вы читали роман? Джимми-Джимми, ача-ача

Пока мой текст набирает больше 100 тысяч просмотров, я улиткой ползу по страницам романа Вергезе «Завет воды». Там много, э-э, невероятного, но я почему-то всерьез споткнулась только на ранении беременной: муж пырнул в живот, задев матку, потому ручка ребенка вылезла наружу. И все живы, и без кесарева. Воистину тут явлено медицинское чудо. Врач зашил, а что там с околоплодными водами? Но я ве равно нервно пряду ухом, забывая, что Вергезе больше на Библию опирается, чем на учебник по медицине.

Полтора года назад «Коммерсант» предложил мне нырнуть в мемуары. Я написала много текстов о 19 веке - сортиры, бани, танцы, браки, дети, секс… В марте должен выйти мой последний текст - гонорары урезаны. Мой субботний текст про секс-просвет висит в топе самого читаемого на сайте ИД. А я мрачно ищу работу или подработку с текстами. Культура, филология, а политика, экономика - нет. Да, это веревка, но сучить лапками надо, а пока я загнана в угол.

Патриарх Кирилл призвал верующих не молиться о повышении зарплаты — «на такие просьбы небо не отвечает». Об этом предстоятель РПЦ заявил в ходе проповеди в храме Христа Спасителя на Сретение, сообщает РБК.