Дневник ясности

Тертуллиан о молитве «Отче наш» (2) «Слова: "хлеб наш насущный (quotidianum) даждь нам днесь" мы должны понимать скорее духовно. Ибо Христос есть наш хлеб, так как Христос – жизнь и хлеб жизни. "Я, – говорит, – хлеб жизни" (Ин 6.35). И несколько выше: "хлеб есть Слово Бога живого, Которое сходит с небес". И Тело Его подаётся (censetur) в хлебе." Сие есть Тело Моё" (Лк 22.19). Итак, молясь о хлебе насущном, просим постоянной пребываемости во Христе и неотделимости от Его Тела. Но поскольку рассматриваемое выражение допускает и чувственное толкование, последнее не может быть (принимаемо) без сохранения уважения и к духовному учению. Ибо заповедует просить о хлебе, который именно необходим верующим, "прочего же язычники... ищут" (Мф 6.32). Это же внушает примерами и разъясняет притчами, когда говорит: "неужели отец возьмет хлеб у детей и даёт псам" (Мф 15.26)? Также: "неужели сыну, просящему хлеба, даст камень" (Мф 7.9)? Показывает, следовательно, чего от отца ожидают чада. Да и этот в полночь толкущий в двери просит хлеба (Лк 11.5)! Справедливо присоединяет: "даждь нам днесь", так как предпослал: "не заботьтесь о завтрашнем, что вы будете есть" (Мф 6.34). Об этом и притчу предложил о человеке, который, при обилии собранных плодов земли, помышлял о расширении житниц и о долгом благополучии, но в туже ночь он умирает... Он также научает нас просить: "прости нам долги наши". Прошение о милости есть полное признание вины, ибо кто просит о милосердии, тот сознаёт грех. Так показывается, что покаяние угодно Богу, ибо Он более желает его, нежели смерти грешника (Иез 23.11). В Священном Писании "долг" есть образное выражение для обозначения греха... Для полноты столь простой молитвы Он присоединил, чтобы мы молились не о прощении только грехов, но и о совершенном их отвращении: "не введи нас во искушение", то есть, не допусти, чтобы мы страдали, – от того, кто искушает. Да будет далека мысль, что Господь, по-видимому, искушает, – как будто Он не знает веры каждого или радуется падению; и неверность, и злоба принадлежат диаволу... "Не введи нас во искушение" означает: "но избави нас от лукавого (от всякого зла)"... А чтобы мы не оказались далеко и от заповедей, и от Божьего слуха, память о заповедях прокладывает молитвам путь к небу; из них главнейшая та, чтобы мы не прежде приступали к алтарю Божьему, чем разрешили разделяющий нас с братьями какой-нибудь раздор или обиду. И как можно приступать к миру Божьему— без мира? К прощению долгов — с их сохранением? Каким образом умилостивит Отца гневающийся на брата, когда всякий гнев нам изначально воспрещён? Ведь и Иосиф, отпуская братьев с тем, чтобы они привели отца, говорит: И не гневайтесь в пути (Быт. 45,24). Он, надо думать, наставлял нас, ибо и в других местах наше учение называется "путём". Поэтому, стоя на пути молитвы, да не приступим к Отцу с гневом. И Господь, возвышая Закон, ясно приравнивает гнев на брата к убийству. Он воспрещает отплачивать даже дурным словом; если же необходимо иногда гневаться, то не далее захождения солнца, как наставляет апостол (ср. Эфес. 4,26). В самом деле, разве не безрассудно или день проводить без молитвы, медля идти навстречу брату, или разрушить молитву, упорствуя во гневе? Не от гнева только, но от всякого вообще смятения душевного должно быть свободно молитвенное настроение, проникнутое тем же духом, каков Тот Дух, к Которому она устремляется. Ибо не может быть познан дух осквернённый — Святым Духом, как не познаётся печальный — радостным, стеснённый — свободным. Никто не воспринимает противоположного себе, а всякий допускает только родственное себе».

Тертуллиан о молитве «Отче наш» (1) «Господня молитва ("Отче наш") начинается тем, что свидетельствует о присутствии Бога и о силе веры нашей в Него, когда мы говорим: "Отче наш, сущий на небесах!" Сими словами мы вместе и молимся Богу и изъявляем веру нашу в Него, именуя Его Отцом, как-то в Священном Писании сказано: "...верующим во имя Его, дал власть быть чадами Божиими"... Это наименование ("Отец") выражает и наше почтение, и Его власть... А что касается нашего прошения, то говоря: "да святится имя Твоё", мы молим, чтобы оно святилось в нас, которые Ему принадлежим, а вместе с тем святилось и в других, которых ещё ожидает благодать Божия, – так что мы в тоже время повинуемся и заповеди: нужно молиться за всех, даже за врагов наших (Мф 5.44). Поэтому мы не пользуемся выражением "да святится в нас", и говорим: "да святится во всех"... Прибавляя "да будет воля Твоя", мы просим, чтобы во всём осуществлялась воля Его. Но чего желает Бог, как не того, чтобы мы поступали сообразно Его учению? Мы просим, следовательно, чтобы Он приблизил к нам и сущность, и силу Своей воли, да будем мы живы и на небе, и на земле, ибо завершением Его воли является спасение тех, кого Он усыновил... Да придёт также царствие Твоё, – относится к тому же, что и "да будет воля Твоя", т.е. (да придёт) в нас. Ибо когда же Бог не был Царём, "в руке Коего сердце всех царей" (Притч 21.1)? И если осуществление царствия Господня согласно с Его волею и требует конца мира сего, то как же иные желают продления века сего, когда царствие Божие, о пришествии коего мы молимся, направляется именно к исполнению века?.. И если бы даже в молитве не было заповедано просить о пришествии царствия, мы сами собою издали бы этот глас, поспешая к совершению нашего упования (Евр 4.10–11)... Скорее да придёт, Господи, царствие Твоё! Оно – вожделенное желание христиан, оно – посрамление язычников, радость ангелов. Для Твоего царствия мы страдаем, о Твоём царствии мы молимся».

В истории христианских споров о происхождении человеческой души наиболее известны три теории. 1. Предсуществование душ: души существуют вечно до рождения. 2. Традуционизм: все души наследуются от единой созданной души Адама через его потомков. То есть, ближайшим образом душа наследуется от родителей. 3. Креационизм: каждая душа непосредственно творится из ничего Богом. Конечно, у каждой из концепций есть свои слабые стороны. Однако само существование разных концептов показывает, что понятие души не является простым. А это значит, что каждая теория вскрывает определённые стороны души. Так креационизм акцентирует внимание на том, что каждая душа есть нечто уникальное и неповторимое. Традуционизм показывает, что, будучи уникальной, каждая душа так или иначе, но связана с жизнью определённой семьи, рода, народа. А теория предсуществования подчёркивает всеобщность души: то есть, что душа имеет не только индивидуальные и особенные моменты, но в ней есть и то, что едино для абсолютно всех людей.

Я завёл этот дневник не только для того, чтобы выразить то важное, что волнует мою собственную душу и что помогает духовно расти, но и как место смыслов, которые бы взбудораживали к духовной ясности и ваши души. Меня очень радует, что публикуемые здесь тексты оказались близкими для вас. Сейчас я нахожусь в процессе глобального переосмысления своей деятельности. Этот телеграм-канал никуда не денется, но мне важно понимать, что было бы наиболее ценно делать здесь и вообще в дальнейшем. Поэтому обращаюсь ко всем, кто читает мои заметки и посты, всем, кто принимает или принимал когда-то участие в моих курсах или проектах, всем, кому просто ценно и близко то, что я делаю. Напишите мне, пожалуйста, в личные сообщения (@alexy_koval), либо здесь в комментариях, о том, что именно для вас ценно и интересно в моей деятельности. Мне очень нужен ваш отклик. Ведь что-то я сам могу не учесть, не заметить, не понять. Нужен мозговой штурм. Это очень поможет мне понять, что уже получалось, вдохновляло и куда идти дальше. Спасибо! Очень жду весточки от каждого из вас.

О противоречивости Бога: «Я признаю, что один план осуществлялся в ветхом установлении у Творца, другой – в новом у Христа. Я не отрицаю, что различаются образцы речи, заповеди добродетели, наставления в законе, пока, однако, все различия соответствуют одному Богу, Которым, как известно, они установлены и предсказаны... Итак, если Он сказал, что иные законы, иные слова и новые установления заветов грядут от Творца с той целью, чтобы утвердить иные, лучшие, обряды также и самих жертвоприношений, то оказывается неизбежным, что любое возникающее при обновлении изменение начинает отличаться от того, <изменением> чего является, и вступать с ним в противоречие в силу отличия. Ибо, как нет ничего измененного, что не являлось бы отличным <от первоисточника>, так нет ничего отличного, что не являлось бы противоречащим <первоисточнику>. Следовательно, противоречие из-за отличия будет приписано Тому же, Кому будет принадлежать изменение из-за обновления. Тот, Кто установил изменение, Тот утвердил и отличие; Кто предсказал изменение, Тот предвозвестил и противоречие. Почему ты объясняешь разницу в делах различием сил (т.е. вводя второго бога – моё примечание)? Почему ты, выворачивая наизнанку, обращаешь против Творца антитезы примеров, которые (антитезы) ты можешь распознать также в самих Его чувствах и волнениях? Я, – говорит, – поражу и исцелю; Я, – говорит, – убью и оживлю, производя, – конечно, – бедствия и творя мир. Итак, почему и антитезы ты не причислил к природным <свойствам> всегда противоречащего Себе Творца и не смог вспомнить хотя бы о том, что мир составлен, если не ошибаюсь, даже у понтийцев из различий соперничающих друг с другом элементов? Поэтому на основании очевидного предрешено, что <у Того,> Чьи свойства и дела проявляются посредством антитез, и таинства проявляются таким же образом». Тертуллиан. Против Маркиона. Книга IV.

Церковь и государство Сейчас много недовольства от того, что РПЦ и государство довольно тесно сплетены между собой. Такое переплетение не может не быть губительным для Церкви. Можно вспомнить исторический пример синодального периода, когда РПЦ буквально стала одним из органов государственного управления, и, потому, конечно, неслучайно, что с упразднением прежней государственной власти в 1917 г. было воздвигнуто гонение на Церковь. Но если откинуть этот исторический пример и всмотреться в суть вещей, станет понятно, что государство служит особенной формации, т.е. преследует интересы ограниченного круга лиц (определённой нации), а идеи и деятельность Церкви по своей сути направлены на каждого человека, без различия наций («во Христе нет ни Еллина, ни иудея»). Поэтому сплетение между собой государства и Церкви порождают зависимость второй от национальных интересов первой. Самое главное, что не нужно забывать. Для Церкви не было бы злом соединение с государством, если бы Церковь не имела свой собственный взгляд на политическое устройство человеческого общества. Если религия не сводится к обрядовой стороне жизни, но проявляется в повседневной жизни человека, то она не может не предлагать человеку и определённость его бытия, определённость как его личной, так и общественной жизни. Пример тому отдельный монастырь или церковный приход: эта общность старается жить не столько по государственным нормам, сколько в соответствии с духом исповедуемого ей учения. Поэтому, в конечном итоге, взаимодействие Церкви и государства видится таким образом, что Церковь должна способствовать выходу государства на всеобщий уровень (что, конечно, подразумевает уничтожение его современной формы), но делать она это может только бучучи полностью самостоятельной.

Полемика Тертуллиана с Маркионом или о Боге Судье (3) Итак, Тертуллиан показывает: мир устроен таким образом, что добро, замысленное Богом, является действительным добром для человека, а возможное зло в мире есть действительное страдание для человека. Бог не может не быть судьёй, так как определённость его знания проецируется на определённость создаваемого им мира. То есть мир предстаёт как нравственно определённая реальность. А потому наказание для порочной жизни, прежде всего, заключается в самом пороке и лишённости блага. А награда добродетельной жизни – прежде всего, в самой добродетельности. Иными словами, реальность, являясь результатом творения Бога, является и воплощением Его суда.

Полемика Тертуллиана с Маркионом или о Боге Судье (2) «Ведь если он не соперничает, не гневается, не осуждает, не притесняет, поскольку не берёт на себя обязанности судьи, то я не вижу, каким образом он может дать воспитание, и притом более совершенное. Как получается, что он устанавливает заповеди, не намереваясь добиваться их исполнения, что он запрещает грехи, не намереваясь карать, ибо не собирается судить как лишённый всех чувств, <побуждающих к проявлению> суровости и <к осуществлению> наказания? Почему он запрещает совершать то, за совершение чего не преследует, когда гораздо правильнее было бы, чтобы он не запрещал то, за совершение чего не собирался преследовать, чем чтобы не преследовал за совершение того, что запретил? Мало того, он должен был просто взять и разрешить то, что собирался запретить без основания, если он не намеревался преследовать за нарушение. Ведь и в нашей теперешней жизни по умолчанию считается позволенным то, что запрещается без угрозы возмездия за ослушание. Разумеется, запрещают совершать не что иное, как то, совершения чего не хотят допустить. Следовательно, совершенно тупым будет тот, кто не оскорбляется, когда делают неугодное ему, поскольку обида является спутницей неисполненной воли. Или, если он оскорбляется, должен гневаться, а если гневается, должен карать. Ведь кара – плод гнева, а гнев – долг обиды, а обида, как я сказал, спутница неисполненной воли. Но он не карает, следовательно, не оскорбляется. Если не оскорбляется, то его воля не ранится, когда происходит то, что он не желал, и грех уже совершается в соответствии с его волей, ибо то, что не ранит волю, происходит не против воли. А если свойством божественной силы или благости будет не желать, чтобы нечто происходило, и запрещать это, но, однако, не волноваться, если оно происходит, то мы заявляем, что уже взволновался тот, кто выразил своё нежелание, и что тщетно не реагирует на произошедшее тот, кто <выражением своего нежелания> отреагировал на то, что не должно произойти. Не судил ли он, выказывая нежелание, чтобы нечто произошло, и поэтому запрещая? Ведь он рассудил, что <нечто> не должно происходить, и, запрещая, вынес приговор. Стало быть, и он уже оказывается судьей. Если богу не подобает судить, или если до тех пор ему подобает судить, пока он только выражает нежелание и запрещает, но не преследует за совершённое, то в таком случае нет ничего столь недостойного бога, как не преследовать то, чего он не желал и запрещал совершать. Во-первых, потому что любое своё решение и закон он должен снабдить угрозой наказания <за неисполнение> для <придания им> авторитета и для <обоснования> необходимости послушания. Во-вторых, потому что <у добра> неизбежно появляется соперник, которого он не желал допускать и, не желая, запретил. Более же недостойно бога щадить зло, чем его наказывать, и притом бога наилучшего, который оказывается весьма добрым не по какой-нибудь другой причине, а как соперник зла, так, чтобы любовь к добру он проявлял в ненависти к злу и охрану добра осуществлял посредством покорения зла... И в противном случае для чего ему нужно крещение? Если оно служит отпущением грехов, то каким образом будет казаться отпускающим грехи тот, кто не будет казаться оставляющим их, ибо, если бы оставлял, стал бы судьей? Если крещение является освобождением от смерти, то каким образом освободит от смерти тот, кто <никого> не подчинил смерти? Ведь он осудил бы <на смерть>, если бы от начала подчинил <ей>. Если крещение есть возрождение человека, то каким образом возрождает тот, кто не породил? Ведь повторить что-либо не может тот, кто однажды уже этого не сделал. Если крещение – это обретение Святого Духа, то каким образом уделит Духа тот, кто прежде не дал душу? Ибо дух – это неким образом восполнение души. Итак, он ставит свою печать на человеке, который у него никогда не был лишён печати; омывает человека, который у него никогда не был запятнан?!»

Полемика Тертуллиана с Маркионом или о Боге Судье (1) Маркион решал проблему зла дуалистически: он различал Благого Бога, которого открыл миру Иисус Христос, от Бога-Творца, которого признавал злым Богом. Его позиция основывалась на убеждении, что Ветхий и Новый Завет не имеют ничего общего. И поскольку Маркион особо акцентировал это противопоставление, то за Благим Богом он оставил основное божественное свойство – благость. И так как ему представлялось, что божественный суд не совместим с благостью, то он отрицал за Благим Богом не только творение, но и качество Судьи, относя его (это качество) к Богу-Творцу. Тертуллиан же, полемизируя с ним, доказывал, что Бог, будучи благим, не может не быть судящим. Фрагмент из 1 книги «Против Маркиона»: «Ведь теперь следует уже обсудить и то, должен ли бог считаться богом из-за одной лишь благости. Поскольку отрицается, что <у него> есть прочие дополнительные свойства, чувства и желания, которые маркиониты отнимают у своего бога в пользу Творца, а мы признаём их в Творце как достойные Бога, мы и на этом основании будем отрицать, что богом является тот, в ком присутствует не всё, что достойно Бога. Ведь если Маркион пожелал назвать Христовым именем какого-нибудь бога из эпикурейского учения, как то, что является блаженным и нетленным и ни себе, ни другим не причиняет беспокойство, – ибо Маркион, твердя это высказывание, лишил <своего бога> суровости и силы вершить правосудие, – то он должен был или замыслить бога полностью неподвижным и застывшим (и что тогда у него общего с Христом, тягостным для иудеев из-за <своего> учения, и для самого себя из-за <принятия плоти> Иисуса?), или признать его подвластным прочим волнениям (и что тогда у него общего с Эпикуром, который не близок ни ему, ни христианам?). Разве из самого‌ того обстоятельства, что, прежде безмятежный, он по прошествии такого времени обрёл для спасения человека способность чувствовать, обрёл, разумеется, добровольно, не <следует, что> он в тот момент подчинился новому желанию и, таким образом, явил себя подверженным и прочим волнениям? В самом деле, какое желание существует без жала вожделения? [Кто желает того, к чему не испытывает вожделения?] Но желанию сопутствует и забота. Кто будет желать чего-либо и испытывать вожделение к этому, но не будет заботиться об этом? Итак, когда он стал желать человеческого спасения и вожделеть, он уже и себе, и другим дал работу, по совету Маркиона, хотя Эпикур и возражает. Ведь и противника он воздвиг для себя, – то, против чего было направлено его желание, вожделение и забота: грех ли это, или смерть... Далее, при наличии противника ничто не избежит соперничества. Короче говоря, желая, вожделея и заботясь об освобождении человека, Маркионов бог самим этим фактом уже вступает в соперничество... При соперничестве же неизбежно появляются его соратники в борьбе с противником: гнев, раздор, ненависть, пренебрежение, негодование, досада, предубеждение, обида. Если всё это имеется у соперничества, соперничество же служит делу освобождения, а освобождение человека является деянием благости, то сия благость не сможет обойтись без своего придатка, т.е. без чувств и желаний, которые ей помогают в борьбе, дабы её нельзя было объявить неразумной также и на том основании, что у неё нет должных чувств и желаний...

Противопоставляя себя Римской Империи и иудеям, христианство заявляло о себе как новом народе. И поскольку для христианина нет врага, то христианство заявило о себе как о народе вселенском. «Мы признаём одно государство – мир». Тертуллиан. Апологетик. 38 глава. «Нет у нас никакого правителя, кроме единого Бога». Тертуллиан. К Скапуле. 5 глава. «Все народы – один человек, различно имя; одна душа, различны слова; один дух, различны звуки; у каждого народа есть свой язык, но сущность языка всеобща». Тертуллиан. О свидетельстве души. 6 глава.

О братстве. «Относительно того, что мы зовём друг друга братьями, язычники неистовствуют, думаю, потому, что у них любое слово, обозначающее кровное родство и выражающее сердечную привязанность, притворно. Мы являемся также и вашими братьями по праву природы, нашей одной матери, даже если вы, будучи злыми братьями, недостаточно человечны. Но насколько достойнее называться и считаться братьями тем, которые познали одного Отца, Бога, которые испили одного духа святости, которые из одной утробы одного и того же незнания в испуге вырвались на один и тот же свет истины! Но, вероятно, нас считают незаконными братьями потому, что ни одна трагедия не кричит о нашем братстве, что мы – братья по домашнему имуществу, которое у вас обычно разобщает братьев. Поэтому у нас, объединённых духом и душой, не бывает никаких сомнений относительно общности имущества. Всё у нас нераздельное, кроме жён». Тертуллиан. Апологетик. 39 глава.

О непротивлении злу злом. «Если нам приказано, как мы выше сказали, любить недругов, кого мы можем ненавидеть? Точно так же, если нам, понесшим вред, запрещено давать сдачу, чтобы не уподобиться обидчику на основании совершённого, то кому мы можем вредить?.. Даже за одну ночь при помощи немногих горячих лучин можно было бы щедро за всё отплатить, если бы у нас было позволено воздавать злом за зло. Но да не будет, чтобы божественная секта (так называет Тертуллиан христианство – моё примечание) была отомщена человеческим огнём или печалилась из-за страданий, служащих подтверждением её истинности!.. К ведению какой войны мы, идущие на заклание с такой готовностью, пусть и не равные вам (Римской империи – моё примечание) численностью войск, были бы не способны или не готовы, если бы наше учение не предписывало скорее быть убиваемыми, чем убивать?» Тертуллиан. Апологетик. 37 глава.