Дневник ясности

Недостатки современного богословия (2) 2. Отсутствие строгости мышления. Богословие как слово о Боге, как слово о самом высочайшем предмете, должно быть и наиболее точным. Есть множество способов выражения реальности в слове, и поскольку их множество, то они имеют разную степень достоверности. То есть не всякое слово одинаково достоверно по отношению к выражаемому им предмету. Иными словами, метод должен соответствовать своему предмету. Так, например, биолог не может познавать живой организм, выражая свою мысль в аллегориях и символах. В этот момент он перестаёт быть биологом. Ибо образно-символическая речь имеет особенностью то, что не даёт чёткой определённости своему содержанию, оставляя возможность множества интерпретаций, тогда как слово, выраженное в понятиях, претендует на чётко фиксированное содержание. Поэтому для современного богословия есть потребность в том, чтобы, во-первых, обнаружить и сформулировать все виды речи, способные так или иначе выражать в слове реальность Бога, во-вторых, определить с точностью их возможность к адекватной передаче содержания о Боге, сопоставив их между собой по критерию истинности. А в-третьих, разработать строгую систему понятий для выражения реальности уже найденным наиболее адекватным методом. Суммируя всё вышесказанное, современному богословию не хватает размышления не о том, ЧТО говорить о Боге, а о том, КАК говорить. И если изменить КАК, то изменится и ЧТО.

Недостатки современного богословия(1) На мой взгляд, в современном богословии (возможно, и не только в богословии) есть две проблемы. 1. Отсутствие понимания, что мысль не может быть статичной и развивается через противоположности. Святые отцы вовсе не ошибаются, когда противоречат другу. Их разноречие есть необходимый момент жизни самой мысли, ибо её развитие происходит через противоположности, которые она включает в себя. Яркий тому пример – отношение к иконопочитанию. Священномученик Ириней Лионский во II веке пишет о еретиках карпократианах следующее. «Они называют себя гностиками, имеют частью нарисованные, частью из другого материала изготовленные изображения, говоря, что образ Христа сделан был Пилатом в то время, когда Он жил с людьми. И они украшают их венцами и выставляют вместе с изображениями светских философов, именно с изображением Пифагора, Платона, Аристотеля и прочих; и выказывают им другие знаки почтения, так же, как язычники». То есть иконопочитание для одного из важнейших богословов II века предстаёт чисто языческим делом. Другое отношение мы видим у прп. Иоанна Дамаскина в VIII веке. «Вместе с Царём и Богом поклоня­юсь и «багрянице» тела, не как одеянию и не как четвёртому Лицу, – нет! – но как ставшей при­частного тому же Божеству и, не испытав изме­нения, сделавшейся тем, что есть и освятившее [её]. Ибо не природа плоти сделалась Божеством, но как Слово, оставшись тем, чем Оно было, не испытав изменения, сделалось плотью, так и плоть сделалась Словом, не потерявши того, что она есть, лучше же сказать: будучи единою со Словом по ипостаси. Поэтому смело изображаю Бога неви­димого не как невидимого, но как сделавшегося ради нас видимым через участие и в плоти, и в крови. Не невидимое Божество изображаю, но по­средством образа выражаю плоть Божию, кото­рая была видима. Ибо если невозможно изобра­зить душу, то сколь больше – Бога, давшего не­вещественность и душе!» Несомненно, что у Иоанна наличествует противоположная позиция. Именно он отстаивал иконопочитание в VIII веке перед иконоборцами. Итак, на первый взгляд, две эти позиции кажутся взаимоисключающими. При внимательном же отношении обнаруживается, что оба тезиса верны. Да, истинно то, что христиане не почитают материю, как ей поклонялись язычники, обожествляя её (позиция Иринея), но истинно и то, что христиане почитают материю, ибо она может быть преображена благодатью, и значит может почитаться как носительница духа (позиция Иоанна). И почитают и не почитают. Отсюда и необходимость новой для богословия формулировки: относительное (а не абсолютное) почитание. Таким образом, мысль Иринея Лионского, а вместе с ней и мысль иконоборцев, уже включена в мысль Иоанна Дамаскина. Подобных примеров в богословии множество. Самый яркий из них: Иисус Христос – Бог или человек? Здесь тоже «или» становится «и». Бог и человек. Богочеловек. Итак, нужно не избегать противоречия, ибо оно возникает с необходимостью. Нужно осмыслить его.

О Царстве Божьем «Понимаю: ты говоришь о государстве, устройство которого мы только что разобрали, то есть о том, которое находится лишь в области рассуждений, потому что на земле, я думаю, его нигде нет. – Но быть может, есть на небе его образец, доступный каждому желающему: глядя на него, человек задумается над тем, как бы это устроить самого себя. А есть ли такое государство на земле и будет ли оно – это совсем неважно. Человек этот занялся бы делами такого – и только такого – государства. – Да, так и следует». Мысль из 9 книги «Государства» Платона. Даже если истина не реализована в общественном бытии, разумно одно – следовать ей, ибо в ней обретается благо. Иными словами, истина безусловна. На ум мгновенно приходят первохристианские мученики, для которых Царствие Божие уже пришло, несмотря на то, что общественно оно «ещё не реализовалось». Царствие Божие, будучи возможностью (и одновременно целью) всей истории, стало в духе мученика самой действительностью. Для него история завершилась, обрела свой положительный результат. Потому он и мученик, ведь мученичество есть разрешение того противоречия, которое возникает между обществом (от которого до времени сокрыто грядущее Царство) и человеком, в котором Царство уже реализовалось. Оттого общество и видит в этом человеке преступника или даже богохульника, попирающего Святая Святых определённой исторической эпохи. Таким образом, мученик, находясь в определённом историческом контексте, становится гражданином вечного государства или Царства Божия. Иными словами, Царствие Божие рождается на земле через его жизнь. Как неслучайно общественное неприятие мученика, так неслучайно и со стороны мученика пренебрежение нынешними благами. Прикоснувшись к вечности, он приобрёл то, что невозможно уничтожить, тем самым всему временному дав истинное определение. Отсюда его бесстрашие и особенная дерзость. Так, однажды мученик Лаврентий во время казни ответил своим мучителям: «Вот, вы испекли одну сторону, поверните на другую и ешьте моё тело!». То есть, даже смерть, по слову апостола, становится для мученика приобретением, ибо в ней выкристаллизовывается его прикосновение к вечному и верность этому прикосновению. Когда читаешь и думаешь об этом, то желаешь и собственную кривую мысль срезонировать с первообразом. Желаешь всё больше замечать, куда направляется твоя индивидуальная история и насколько она разошлась с тем, что есть истинная цель. Цель всей истории. Иными словами, желаешь бодрствовать. А бодрствовать – значит видеть Цель.

Дидахе и Толстой (2) Причём же здесь Л. Н. Толстой? В его религиозном трактате «В чём моя вера» утверждается, что заповедь Христа «не судить» (равно как и прочие заповеди) не может иметь только частный характер (как заповедь о личном неосуждении). Ведь поскольку христиане, с одной стороны, не исключены из общественной жизни (то есть не живут в одиночестве), а с другой стороны, в то же время признают себя христианами, то их общественная жизнь не может не быть отражением их веры. Это значит, что и судебная деятельность (которая зачастую не представляет из себя ничего иного как осуждение от лица общества) должна быть осуществлением христианского нрава, нрава любви, для которого родственно неосуждение. В сущности, какая разница: желать зла лично или от лица общности. В любом случае, нарушается абсолютность божественной любви. Ведь, таким образом, появляется сфера, где можно не любить, а значит, где можно быть без Бога. И вообще, нарушить любовь от лица общества ещё проще, так как всегда можно мысленно освободить себя от ответственности: наносит приговор один человек, казнит уже другой. Думаю, что в этом правота Толстого, которая очень близка взгляду раннего христианства. И, как пишет Лев Николаевич, не разделяется она современниками именно из-за привычки жить по-старому, ибо «возлюбили более тьму, чем свет». Видимо, поэтому Толстой и включил эту цитату из Дидахе в свой «Круг чтения». «Любите врагов ваших, и не будет у вас врага».

Дидахе и Толстой В одном из самых ранних христианских текстов, в «Учении 12-ти апостолов» («Дидахе»), есть заповедь: «имей нравы Господни». В чём же они – «нравы Господни»? Текст Дидахе говорит об этом вполне синонимично с Нагорной проповедью: все предписания («подставь вторую щёку», «отдай взявшему у тебя одежду также и вторую», «не будь гневлив», «не лги») обретают своё истинное значение, когда они совершаются с соответствующим им внутренним содержанием: то есть когда действие совершается не случайно, но происходит из самого нрава человека, и притом из определённого нрава, того нрава, который есть любовь. И это такая любовь, для которой нет врага, то есть нет человека, которого бы стоило ненавидеть, которому бы стоило причинить зло. «Любите врагов ваших, и не будет у вас врага» – говорит автор Дидахе. Эта цитата ёмко концентрирует в себе всю суть христианства. Мысль заключается в том, что существует любовь, притом она есть нечто, происходящее от Бога, она божественна (или даже вспомним, ап. Иоанна: «Бог есть любовь»), однако несмотря на свою божественность, она может быть обретена и человеком (в противном случае, заповедь о любви, как относящаяся к человеку, не имела бы смысла). И это божественное, доступное человеку, при условии его обретения, уничтожает вражду. Уничтожает всякую вражду. Так как если любовь есть нечто абсолютное (то есть она охватывает всю человеческую жизнь без остатка), то она абсолютно уничтожает вражду, ведь её абсолютность отбирает у вражды всё поле её деятельности, вытесняя её, а лучше сказать, превозмогая. И если эта заповедь безусловна, то она реализуется даже в том случае, если она действует в жизни одного единственного человека. Иными словами, чтобы любовь была, чтобы Бог был здесь, нужно только любить. Это всегда понимали истинно верующие люди. Сейчас немодно и даже опасно говорить, что любовь абсолютна: откуда-то да надо её исключить. Где-то да надо оставить вражду. Однако продолжая читать «Дидахе», встречаем следующее: «не отвращайся нуждающего, но делай всё своё общим с братом твоим и не говори, что это твоя собственность. Ибо если вы общники в нетленном, то тем более общники в вещах тленных!». Поразительно, любовь не исключена и из экономической сферы. Вот что значит абсолютность: если Бог есть нечто всеобъемлющее, то жизнь верующего в Него должна в каждой сфере раскрыть божественное. И для ранних христиан это было особенно важно, ибо они мыслили о себе как о Новом Израиле, то есть о новом народе. Это значит, что они социально, экономически, политически противопоставляли себя языческому и иудейскому обществу. Всё было у них иное, ибо сам дух их жизни был иной. Инаковость эта состояла в том, что они хотели построить жизнь, основанием которой явилась бы божественная любовь, которую они встретили во Христе и с которой уже никогда не хотели расставаться.

Демократия как свобода в форме произвола (2) Яркий фрагмент из восьмой книги «Государства»: «То, что определяет как благо демократия и к чему она ненасытно стремится, именно это её и разрушает. – Что же она, по-твоему, определяет как благо? – Свободу. В демократическом государстве только и слышишь, как свобода прекрасна и что лишь в таком государстве стоит жить тому, кто свободен по своей природе. – Да, подобное изречение часто повторяется. – Так вот, как я только что и начал говорить, такое ненасытное стремление к одному и пренебрежение к остальному искажает этот строй и подготовляет нужду в тирании. – Как это? – Когда во главе государства, где демократический строй и жажда свободы, доведётся встать дурным виночерпиям, государство это сверх должного опьяняется победой в неразбавленном виде, а своих должностных лиц карает, если те недостаточно снисходительны и не предоставляют всем полной свободы, и обвиняет их в мерзком олигархическом уклоне. – Да, так оно и бывает. – Граждан, послушных властям, там смешивают с грязью как ничего не стоящих добровольных рабов, зато правители, похожие на подвластных, и подвластные, похожие на правителей, там восхваляются и уважаются как в частном, так и в общественном обиходе. Разве в таком государстве не распространится неизбежно на все свобода? – Как же иначе? – Она проникнет, мой друг, и в частные дома, а в конце концов неповиновение привьётся даже животным. – Как это понимать? – Да, например, отец привыкает уподобляться ребенку и страшиться своих сыновей, а сын – значить больше отца; там не станут почитать и бояться родителей (всё под предлогом свободы!), переселенец уравняется с коренным гражданином, а гражданин – с переселенцем; то же самое будет происходить и с чужеземцами. – Да, бывает и так. – А кроме того, разные другие мелочи: при таком порядке вещей учитель боится школьников и заискивает перед ними, а школьники ни во что не ставят своих учителей и наставников. Вообще молодые начинают подражать взрослым и состязаться с ними в рассуждениях и в делах, а старшие, приспособляясь к молодым и подражая им, то и дело острят и балагурят, чтобы не казаться неприятными и властными. – Очень верно подмечено. – Но крайняя свобода для народа такого государства состоит в том, что купленные рабы и рабыни ничуть не менее свободны, чем их покупатели. Да, мы едва не забыли сказать, какое равноправие и свобода существуют там у женщин по отношению к мужчинам и у мужчин по отношению к женщинам. – По выражению Эсхила, "мы скажем то, что на устах теперь". – Вот именно, я тоже так говорю. А насколько здесь свободнее, чем в других местах, участь животных, подвластных человеку, – этому никто не поверил бы, пока бы сам не увидел. Прямо-таки по пословице: "Собаки – это хозяйки", лошади и ослы привыкли здесь выступать важно и с полной свободой, напирая на встречных, если те не уступают им дороги! Так-то вот и всё остальное преисполняется свободой. – Ты мне словно пересказываешь мой же собственный сон: я ведь и сам часто терплю от них, когда езжу в деревню. – Если собрать всё это вместе, самым главным будет, как ты понимаешь, то, что душа граждан делается крайне чувствительной, даже по мелочам: всё принудительное вызывает у них возмущение как нечто недопустимое. А кончат они, как ты знаешь, тем, что перестанут считаться даже с законами – писаными или неписаными, – чтобы уже вообще ни у кого и ни в чём нe было над ними власти. Однако всё чрезмерное обычно вызывает резкое изменение в противоположную сторону, будь то состояние погоды, растений или тела. Не меньше наблюдается это и в государственных устройствах. – Естественно. – Ведь чрезмерная свобода, по-видимому, и для отдельного человека, и для государства обращается не во что иное, как в чрезмерное рабство. – Оно и естественно. – Так вот, тирания возникает, конечно, не из какого иного строя, как из демократии; иначе говоря, из крайней свободы возникает величайшее и жесточайшее рабство. – Это не лишено основания».

Демократия как свобода в форме произвола (1) По Платону зло демократии в том, что человек демократического толка понимает свободу как произвол. Возводя на пьедестал в качестве высшего блага произвол, он не замечает как его свобода неизбежно оборачивается рабством. Сначала человек начинает бороться с навязываемыми ему убеждениями, полагая, что высвобождает себя из рабских оков. Однако постоянно пребывая в борьбе за свободу и понимая её как отсутствие всякого принуждения, человек лишается какой-либо внутренней определённости. Определённость становится чужда ему оттого, что она есть граница, которой необходимо следовать, то есть она создаёт принуждение. Поэтому желая сохранить свою вольность и теряя собственную определённость, человек постепенно становится никем. Он всегда иной самому себе, ибо нет того, что его определяет не только извне, но и изнутри. Он становится рабом своего желания никогда не иметь никакого последовательного принципа в жизни, сохраняя в качестве закона лишь одно: желание жить вне всякого принуждения. Это первая ступень рабства. Что дальше? Если неверно то, что принуждает, то верно всё остальное. А поскольку принуждение может иметь любое содержание, то его противоположность также может быть представлена чем угодно. А значит, в таком калейдоскопе вариантов конечный выбор за случайностью (ибо нельзя назвать необходимым тот выбор, который не имеет внутренней необходимости). Следовательно, все желания становятся равнозначными. Истины нет. Когда же потеряно всякое различие между истиной и ложью, то даже самое безумное желание обретает обоснование для своего существования. И с каждым его воплощением в реальности оно всё более отнимает у её носителя свободу. Это окончательное рабство.

Блэк-метал как радикальный религиозный протест (2) Потому блэк-метал для меня – это переживание того, что никакое развитие невозможно без отрицания. Переживание освобождения субъекта из под гнёта существующих обстоятельств ради грядущего преображения.

Блэк-метал как радикальный религиозный протест(1) Есть одно направление в музыке, которое ни с чем не спутаешь. Блэк-метал. Или просто: блэк. Долгое время я не понимал, почему мне как христианину близок блэк-метал, ведь это музыкальное направление позиционирует себя как антихристианское. Этот пост есть результат моего размышления о том, что ценного я открыл для себя в этом жанре и почему блэк-метал – религиозное явление. Блэк это: • монотонное сырое звучание гитар, • резкий хрипящий вокал, • барабанные партии в технике бласт-бит, • отвержение коммерции и пренебрежение популярностью, • принципиальная запись альбомов на дешёвых носителях и в плохом качестве, • корпспейнт (трупный грим), • полежавшая в сырой земле концертная одежда, • некоторые группы, принципиально не дающие концертов. Для 90-х годов XX века сложно придумать более андеграудное музыкальное движение. В чём же дух блэк-метала? В протесте. Главная волна блэка возникла в Скандинавии, в наиболее благополучном регионе западной Европы, прежде всего, в Норвегии. Возникнув, она ознаменовала собой радикальный протест против духа современной западной культуры, ставя под сомнение его мнимое мещанское благополучие. И поскольку западная культура зиждется на христианстве (в его протестантском изводе) и капиталистической системе, то этот протест проявил себя в противоположных им идеях – в идеях антихристианства, язычества, оккультизма, сатанизма, где-то национализма, а где-то коммунизма и анархизма. Мало того, накалившись, протестное движение вырвалось за рамки чистого искусства, реализовавшись у отдельных представителей течения в скандально известных поджогах церквей. Конечно, можно объявить данное явление некоторым сумасшествием, а можно задуматься о причине и попытаться нащупать поступь объективного духа в истории. На мой взгляд, блэком движет стремление к очищению. А, значит, блэк по своей сути религиозен. Но как может быть религиозным то явление, которое в явную противопоставляет себя религии? Протест против существующей формы бытия общества возникает при обнаружении её несовершенства. А обнаружение несовершенства, в свою очередь, возможно лишь при личной встрече человека (отсюда в блэке и проповедь индивидуализма) с Иным Бытием, с Богом, с той Парадигмой (Образцом), в свете которой только и распознаётся реальное положение вещей. И если эта Идея не только созерцается (как в акте искусства), но и прокладывает путь к преодолению существующей неполноты, то и возникает религиозное движение, даже если при этом оно именуется сатанинским. Ибо если существующая реальность обозначается обществом как христианская, то протест против неё не может получить другого наименования как антихристианский. Важно отметить, что при всём антихристианском пафосе блэк-метала, отождествление современной реальности с христианством верно лишь отчасти. Поскольку Царствие Божие как реальное бытие христианской идеи в обществе «ещё не» наступило, то отрицание блэк-металом христианства есть не отрицание христианской идеи как таковой, а отрицание её современной и довольно далёкой от идеальности формы. Кроме того, нельзя забывать, что и сам блэк есть порождение того же западного духа. Здесь тонкость. Нельзя оправдать то, что порой совершается во имя подобного религиозного очищения/бунта, но нельзя и игнорировать этот процесс, называя мнимым тот бунт, который возникает в результате сознания противоречия между должным и сущим. Так чем же мне близок таков радикальный религиозный протест? А именно тем, что это один из моментов христианского мировосприятия, где Бог как абсолютный идеал отрицает всякую существующую форму как неполноценную. Однако это отрицание не есть отрицание нигилизма. Оно отрицает не для того, чтобы уничтожить, а для того, чтобы развить, или, говоря религиозным языком, преобразить. Потому неслучайно внутри блэк-метала возник парадоксальный, на первый взгляд, подвид – христианский блэк-метал как сознание того, что для христианства неотъемлем бунт против "мира сего". Бунт очищающего преображения.

Прикосновение Мне интересно понять историю, понять её смысл. Потому мне интересно понять и мою историю, мой смысл. У каждого человека есть то, что восторгает, возвышает его душу. То, что не даёт ему существовать спокойно и одновременно успокаивает его. У каждого – своё. Для несчастного мальчика Саши из рассказа Л. Андреева лучом света стала обычная ёлочная игрушка, ангелок. Проводник множественен, но ведёт он в единый подлинный мир. Когда человек встречается с тем, что его восторгает, то эта встреча становится для него одновременно самопознанием и самотворением. В этом божественном явлении ты узнаёшь себя. И через это узнавание ты становишься другим. Ты становишься собой. Когда я был подростком, то моим первым прикосновением к божественному стало прикосновение к Красоте. Именно музыка принесла в мой мир вечную гармонию сфер, порождая переживание таиственности мироздания. Она рисовала иной мир. Не фантазию, не иллюзию. Но нечто ещё более реальное, чем чувственно воспринимаемая «реальность». И этот таинственный мир питал меня и давал сил, оставаясь прекрасной, но загадкой. Совершенно новое прикосновение к Красоте возникло при первом путешествии в страну озёр и лесов – Карелию. Суровая, непреклонимая и беспримесная природа захватила мой дух своей независимостью. «Она столь прекрасна и совершенно независима от человека» – подумал я. Моё очарование усиливалось и особой родственностью северных ландшафтов той близкой мне музыкальной стихии, которая удивительно точно воплощала в звуках природную величавость. С тех пор поездки в Карелию стали регулярными. Однако следующее прикосновение изменило всё. Я прочитал книги Н.С. Лескова. Что произошло? Он изобразил столь прекрасных людей, что нельзя было не осознать, что Красота, которую я уже так долго созерцал, зовёт и приглашает меня к нечто большему. Она зовёт человека не просто созерцать её, но воплотить её, и воплотить не только в художественной деятельности, а и в обыденной, повседневной жизни. Так родилась для меня религия. До этого дня моя религиозность была скорее созерцанием. Теперь же я сознавал в себе нравственное требование. Не фантазию, не иллюзию. Но требование Бога. Красота стала явлена для меня в образе человека. Но скоро совершилось и ещё одно прозрение. Родилась мысль: если то, к чему призывает меня Бог, есть благо не только для меня, но и для самого Бога, если оно есть абсолютное благо, то значит между нами есть близость или даже единство. И тогда, только познав Бога, я познаю себя. Познаю свой путь. Свой смысл. Так родилась для меня философия. И вот рефлексируя о своей истории прикосновений к божественному, я понял, что все образовательные курсы, которые я организовывал, и, конечно, этот дневник ясности, сделаны были лишь для того, чтобы поделиться своим прикосновением и помочь прикоснуться другим. Потому, может, я и стал священником.

Дневник ясности pinned «Дневник ясности Если нет ясности в мысли, то нет ясности и в действии. Аристотель, различая низших животных от высших (речь не о людях), сказал, что у первых воображение неопределённо, а потому они имеют и неопределённые движения: то есть не могут сконцентрироваться…»

Платон о справедливости Диалоги Платона тем хороши, что они отрывают нас от явленной нам данности, возвышая к тому, как должно быть, к идее. Или вернее сказать отрывают нас от явления к сущности этого явления, к тому, что есть поистине. В первой книге диалога «Государство» описаны различные мнения о справедливости. 1. Полемарх, собеседник Сократа, утверждает, что справедливость – это воздаяние должного каждому человеку, а именно сотворение добра в адрес хорошего человека, и сотворение зла в адрес злого. Откуда такое представление? Наверное, оно сформировано в результате некоторого жизненного опыта. Однако если попытаемся мыслить справедливость в таком ключе, тогда, во-первых, ещё до опыта взаимодействия с человеком нам нужно знать, хороший это человек или плохой (и это уже представляет некоторую трудность), а кроме этого нам необходимо знать вообще, что такое добро и зло, дабы дать истинную характеристику каждому человеку. А во-вторых, даже при выполнение всех условий из первого пункта, сотворение зла не может быть никак увязано с идеей справедливости, т.к. справедливость призвана делать людей лучше, а творение зла предполагает нанесение человеку вреда, то есть намерено сделать его хуже. Иными словами, справедливый человек, делая другого менее справедливым, сам перестаёт быть справедливым. Вот таким образом мысль разрушает представление о справедливости, сформированное в опыте. 2. Тогда Фрасимах, другой участник диалога, говорит, что вообще-то справедливость – это ни что иное как выдумка сильнейших для того, чтобы поработить слабейших. То есть справедливости не существует, ибо то, что справедливо для одного, вовсе несправедливо для другого. Однако если мы строго помыслим, что такое по своей сути дело управления (будь то это управление кораблём или государством), то увидим, что оно, как и всякое дело, всегда направлено на развитие определённого предмета. То есть, если нет того, что необходимо развивать, нет и соответственного ему дела, ремесла (если представить на миг, что не существует болеющих тел, то не станет и врачебного искусства). Политика же есть такое дело, которое призвано развивать общественную жизнь и существует именно потому, что есть предмет, который оно развивает – общество. Иначе говоря, есть управляемые, которым знание управляющих помогает развиваться. То есть политическая деятельность поистине направлена на благо управляемых. А если кто-то совершает определённую деятельность ради ожидаемой им наживы, то это ведь не значит, что само ремесло существует для этого. Необходимо различить ремесло, дело само по себе от его оплаты. Ведь оплачивается или не оплачивается деятельность, если она осуществляется согласно своей идее, то она приносит благо предмету своей деятельности. При этом Платон замечает, что лучшие люди становятся правителями лишь из необходимости (не из желания наживы или почёта), дабы не быть управляемыми худшими. Потому «если бы государство состояло из одних только хороших людей, все бы, пожалуй, оспаривали друг у друга возможность устраниться от правления, как теперь оспаривают власть». Откуда возникают мнения, оправдывающие существующий порядок как должный, истинный? Однажды христианские апологеты, критикуя язычество, сказали, что люди выдумали развращённых богов по образу своему для того, чтобы оправдать свою собственную порочность. А потому можно с тем же успехом создавать по своему образу справедливость, либо вовсе разочароваться в её реальности и счесть её выдумкой. Но Платон не дремлет: справедливость есть и её определённость выше того, что мы о ней возомнили. Нужно лишь только научиться познавать идеи в их чистоте. Дабы претворять эту чистоту в свою жизнь, развивая себя соответственно идее, а не создавая "идеи" по своему образу.