Найти похожее

Есть у меня такая практика (Шимун Врочек рассказал мне, что называет ее «расписками», а придумал ее так называть Дима Колодан, да мир странных писателей тесен) — писать каждый вечер что-то. Поток. Десять строк. Мимо нот. Пешком в брод. Вчера написал очередной анти-стих, как пальцы просят: Лимонные отрезы по всему небу Полотнища сданной войны Войны прокисшей, болотной Войны обмякшей, безвольной Войны порочной, довольной Войны убитой страны Красный порезы стягов На черной траве брошены Древки скошены Как скошенная осенняя трава Как сбитые птицы Пламя победы по древкам гуляет Символ победы тепла не дает Плащаница-палатка Двое детей разных родителей под ней У одного кукла без ног У другого дрожат во сне ноги Как пес бежит мальчик за автобусом Как корабль уходит автобус Прижимает нос к заднему окну мама Уходит мама Бежит мальчик Лежит девочка Прижимает куклу Солдат готовит кашу на костре Пригорает каша Солдат смотрит рассвет как телевизор В траве сидит кузнечик Тихо как разведчик Кузнечик слышит треск каши Уснул солдат Ему снится мама Молодая, румяная, зубы белые, смеется Уснули дети Им снится дом Крепкий, прохладный, из окон солнечные зайчики Уснули танки Им ничего не снится И только Родина Не спит Не спит Не спит У ней заворот кишок У ней сто сорок миллионов по лавкам У ней дурная сноха и отчим У ней язык не вмещается в сто тысяч ртов И сто тысяч ртов полны яда И сто тысяч голов отвернуты друг от друга И двести тысяч глаз изрыгают пламя И двести тысяч рук бессильные держать оружие А группировка войск требует И требует И требует Просыпается солдат Угли — его каша Просыпаются дети — промокла плащаница-палатка Отпечатались на ней белые их силуэты Ни тепла, ни радости Зато вечность Вечность стоит, раздвинув кривые свои ноги Вечность мочится на нас рассветом И он, не долетая до земли, превращается в стон #антистихи#япишуэтовосне#писатьбольшенекому#нетинебудет

Человек-наволочка Вдова смотрится в окно: Так холодно, это Бог наказывает меня за то, что я была дурна, несмешлива, царапала ногтями на ногах, скупа, настырна, тосклива. Вдова встаёт и идёт варить свёклу, ее кот орёт и требует своей доли, он ужасно охоч до свёклы. Мужчина смотрит в окно Бэнтли: Эта весна такая холодная, дерьмовая, как вы, уроды, как ты — вот конкретно ты, когда уже перестанет, закончится, а все ты, все из-за тебя. И бабки застряли, сука. Наверное, навсегда. Нищий нищий, ты опять нищий. От дырявого сапога голенище, просто ты — русский, а русские должны страдать. Мужчина выходит ниже Детского мира, не ехать же прямо к Лубянке, идёт с тобой на обед, смотрит на твои ногти, аккуратно, под мясо подстриженные, на твои погоны, невидимые, весомые, на твой рот, экономично, внимательно пробующий фазана и лазанью, мужчина тоскует, мужчина ёжится, от окна тянет холодом, мужчина терпит, от тебя зависит многое, но только не весна. Девочка смотрит за окно детского сада: Папа говорит, это инеистые великаны, они умерли в битве, их тела кругом, от них идёт мороз. Девочка рисует инеистых великанов, они похожи на медведей, увитых рунами, они не умерли, просто сон их вечен, шкура великанов полна снега, дети в разноцветных комбинезонах катаются с них, как с гор. Заключённый смотрит на окно под потолком камеры. По стенам ползут пальцы льда, стремятся вниз, хотят схватить заключённого: Это война, мир мстит нам за войну, за ложь, за слабость, за убитых детей, за растоптанное будущее, за коррупцию, мстит конкретно мне — за слабость, двоедушие, безвольность, компромиссы. Мужчина корябает стену ложкой: Zа гордыню — и ржет. По коридору шлепают шаги, в роботе распахивают окошко — обед. Заключённый не хочет, но сглатывает. Синоптик смотрит в огромное виртуальное окно Гидрометцентра: Пасмурно, ледяной ливень, температура до 0 градусов ночью, да подождите вы неделю, да, дерьмо, сам знаю, скоро все наладится, чем я вам тучи разведу, хреном своим? Синоптик звонит маме: Ну причём тут ты? А ну да, кары небесные! Да, мам, да. Все хорошо. Не давай Барсику горячее. Спасибо. Люблю. Заеду. Завтра? Нет, выходные. Синоптик кладёт трубку, трёт лоб, у него синусит, все время отдает в переносицу и брови. Ему кажется, всё это в его голове, всё оттуда: мама, кары, мудаки и их дети, Кремль, он не влезает в голову, торчит и цепляется, красная звезда набивает пазухи снегом, он горит, и осень, сплошная холодная осень в любое время года. Потом синоптик вспоминает, что у него ещё триста страниц в хорошей книге, почти полный снаряд Джемисона, сегодня среда, а это почти как пятница. Синоптик выключает окно, выключает погоду во всем центральном регионе, выключает Кремль и Лубянку, свет по всему краю, отменяет град и установки «Град» тоже — по принципу тождества. Синоптику звонит мама: Ой, солнце. #япишуэтовосне#писатьбольшенекому#нетинебудет#caratimes

Любовь я мерил одним известным мне термометром — рукой. Хотел я ее класть на подругу, когда засыпал? Хотел кормить ее, отрывая от своей порции куски? Проверял воду, набранную в ванну? Щупал лоб, когда она исходил на нет в кашле? Потом руки у нас забрали. В 39 у всех отняли правые руки, и мы приноровились — вся страна страдает, мы справимся. И мы выучились все делать левой, что привело меня к самым неприятным последствиям: пришлось перелечь на другой бок, чтобы дотягиваться до тебя. С другого бока пришли они — дурные сны. Я промучался с ними половину зимы, пока при первых признаках февраля за нами не пришли повторно. Теперь уже обе наших руки были изъяты, и мы остались полными калеками. В первый день это даже веселило: мы играли в глупую детскую игру «куколка»: прижимаешь культи к телу и крутишься, пытаясь осалить противника свои боком в его точно такой же, а потом вы оба срываетесь и рыдаете, рвете жизнь зубами, клянете так страшно, что обои белеют, а обняться не можете. Нечем. В 41 нас погнали на войну, ноги есть — бегите. И мы мчались, кто собой проверял минные поля, кто динамо крутил, кто кашу замешивал. Годы стояли черные, солнце не всходило выше, чем на ладонь, показывалось и тут же падало. Волосы превратились в макароны, слова в стыд, слезы застывали хрусталем, на черном рынке за них давали тушенку и сапожную ваксу, по полбанки того и другого, не скупясь, но и не торгуясь. Я прошел всю Джирмани, до самого Крейкштага, оставил отпечаток сапога на стене среди тысячи таких же, союзники тоже пыжились, но где им с нами сравняться в футворке. Кое-кому в Джирмани заточали новые руки, мне достались фарфоровые, мастер долго не хотел отдавать их русскому солдату, но братья по оружию его убедили, в спину мне долго дышала жаром, спаленная в угли его мастерская, и сам он был особо красноречив, приманивая распоротым нутром воробьев, голубей и белок. Фарфоровые руки. Я разглядывал их часами, представляя, как лягу с тобой на правый бок, правою же рукою оглажу выемку от бедра до ребер, придвинусь, проверю, сняла ли ты трусики, и если нет, сам примусь за сладостное это дело. Мои узкие, будто созданные для твоих девичьих отверстий, фарфоровые пальцы скользнут вверх и вниз, и я услышу, как ты запоешь, без голоса, одним лишь животным тоном. #писатьбольшенекому#нетинебудет

Сегодня все выкладывают этот ролик. Побегу тоже. Потому что книги — основание моей жизни. #япишуэтовосне#писатьбольшенекому

В языке калуа «черный» обозначается тремя кругами. Даже в устной речи, призывая «черный», говорящий должен показать его тремя кругами: ртом, кольцом указательного и большого пальца одной руки и расширенным веком пальцами другой руки. При этом звук «черного» мало отличим от «кхнво». Старик, что рисовал нам круги «черного» на песке, тут же присыпал их рисом, чтобы самого «черного» в дом не звать. Ног у старика не было, поэтому — объяснил он нам — «черный» непременно усядется ему на плечи, схватит за уши и погонит в соседнюю деревню. Там «черный» примется ворошить мусор, заглядывать в хижины и танцевать задом наперед, выманивая самую толстую женщину, чтобы совокупиться с нею. Жители деревни, завидев «черного», женщин должны спрятать, а «черному» подсунуть молодого Leeгемота. Перепутав его с женщиной, «черный» с ним сойдется, и они станут бороться в реке, пока силы Leeгемота не иссякнут и «черный» не возьмет вверх. Отдав Leeгемоту семя, «черный» прозреет и будет жечь траву и деревья, когда же остынет, то сам превратиться в уголь. Старейшина придет и попробует уголь на вкус. Если «черный» был злой, торопился и пролил часть семени наземь, уголь окажется холодным и горьким. Всей деревней нужно уносить ноги, оставляя за собой круги из сладкой маниоки. Если «черный» устал и испустил все свое семя в Leeгемота, уголь будет теплым и сладким, нужно немедленно его собрать, наделать пальмового вина с «черным» и напечь лепешек. Такие лепешки британские солдаты клали себе в сапоги, и те не знали износу по три года. А если высушить такую лепешку под лунным светом и черенком ложки выдавить на ней профиль любимой, то она точно дождется тебя из похода. Единственное, чего точно не стоит делать — приманивать на лепешку Croкодила, отправляя ее по реке с зажженной свечой. Где бы ты ни был, сколько бы морей ни пересек, Croкодил настигнет тебя. Слышишь этот цокот в подъезде? «Черный» умеет ждать. #япишуэтовосне#писатьбольшенекому

Жальче всех Жалко Жало всех Мы вскрывали их дуоон и выковыривали тела, как ту странную, ссохшуюся в ребристые пластины, рыбу — ее нашел Гэс, притащил целую сумку, на вкус рыба была как нефтяной шоколад — отец приносил его крупно ломанными кусками, ничего вкусней я не ел Мы вышвыривали тела на палубу позади, нам вслед шли крынты, они обгрызали с тел оплетку — как Гэс ее обзывал? «Касфанды» Крынты обчищали с тел касфанды, и тела скрючивались, точно их поджаривал невидимый огонь, касфанды держали тепло и форму их тел, они давно утратили самоличное звучание, стали пылью, спресованной касфандой Мы таких не ели Брезговали И хоть Ниу причитала: «Жалко всех. Жальче. Жало!» — такую работу я считал жалкой и унизительной, а нас — пыльных личинок, жалкими и брошенными #писатьбольшенекому#япишуэтовосне

Кисловодское вино отличалось от всех прочих одной деталью — оно пришептывало. Когда бутылки с ним завезли в продмаг, там как-то сразу сообразили и три ящика потеряли. Сами собой по городу поползли слухи — вот он, идеальный собутыльник. Оставшиеся тридцать семь ящиков расползлись, как тень в полдень. Брали все: пожилые менты, затянутые паутиной неудавшейся карьеры философы и врачи, угольнорукие матери-одиночки, брали подростки. Даже матерые алкоголики с неизбывным одеколоновым выхлопом наскребли мелочи и взяли бутылку в складчину, развели в палисаднике костерок, пили молча, передавая бутылку из рук в руки, смотрели на беленькое, малохольное пламя, разбалтывали вино во рту и слушали. Кисловодское вино в голову не било, но по волосам гладило. Город оброс задумчивостью, как щетиной. Мамочки со скрипом качали коляски и смаргивали слёзы — вино кончилось, нежный друг ушел. Философы и ученые обдирали штукатурку на брошенных своих кафедрах и НИИ, работали с остервенением, как сказал дворник Никифор: «Сбегали в космос до костей». Умаявшись, падали, где были, спали, подложив кулак под голову и видел единый сон, точно замкнуло коммутатор: блюдо с горкой заваленное жареной картошкой, стакан запотевшего молока и черную краюху хлеба. Подростки взобрались на шпиль единственного недостроя — то был костел, приехали какие-то мормоны-адвентисты, говорили об оси мира и неизбежном Конце Света, вырастили ажурный скелет храма, вставили ему багровое око витража и убыли навеки, оставив башню ветрам. Кисловодское вино не шепталось с подростками, оно выло им в душу, требуя и взывая. Закат вскрыл вены и заливал собой широкобедрую, осанистую реку, наступая на мир подростков. Откупорили еще одну бутылку, и отдались вину со всей страстностью пятнадцати лет. #писатьбольшенекому#япишуэтовосне

Ну раз советуют, вот вам отрывок-недописок, (наверное) это стоит показать: Фигасе молния, — Картуш вцепился в ветку на уровне груди, сидели на толстом суку, под задницей плотно шумел ясень, мы были, как на марсе у парусного судна. «Лево руля!» — разбушевалась фантазия, и вовсе это не Картуш с засохшими блямбами ссадин на коленях, а капитан Лё Карт дю Сольери, флибустьер и капер имени Ее Величества. А если сюда лупанет? — я съежилась, поджала ноги и натянула на колени подол майки, ветер скрипел ветвями, ясень говорил с нами, как старик, глухо, отрывисто, по-иностранному. Я подумала: если Картуш — пират, то я, кто же? Глянь-глянь! — завопил Картуш и едва не сверзился, все мысли из моей головы выбил. Я обернулась. По небу, треща перебитым крылом так, что перебивала вой ветра, по спирали валилась к земле летучая лодка. Не сговариваясь, мы с Картушом одновременно упали спиной назад. Я перекрутилась в воздухе, правой толкнулась о ствол, на левую пружинисто принялась внизу, руки сжимали рукояти скакалки. На пару секунд не поспевая за мной, сбоку обрушился Картуш, не удержался и брякнулся коленями. Из треснувших корост брызнула ярка-алая кровь. Сможешь? — я протянула Картушу руку, он поднялся сам. Еще бы, девчонка ему помогает, как же! Как думаешь, — проталкивал Картуш слова сквозь скрип ветра. Ух, мы бежали! — Черные? Синие? Та хоть бы сиренвые, — я перепрыгнула бетонный блок и поймала прямой в грудину, сломалась пополам и упала. Надо мной стоял огромный кузнечик, палево-серый, искры пробегали по поверхности его тела. Кузнечик опустил стреляло. Из дула слабо курил дымок. Скрррррррыыыыыыуррррррррраа, — сказал кузнечик на пиле ноги. Картуш дернул головой. И опустил руки. Малёк! Скрыыыыыуррраааа, — повторил кузнечик. Будь у меня полчаса, я может и разгадала бы пароль, напилила-насвистела. Но здесь ставки выросли до небес. Ты друг? — шагнул к нему Картуш. Дурак! Куда же ты? — но я не успевала, вот сейчас кузнечик вздернет стреляло, и из спины Картуша вырвется кровавая птица, единожды взмахнет крылами и унесет, утащит глупую Картушовую душу. Кузнечик и впрямь дернул стрелялом — БРРРРРРРАААААМ! — раскатилось стократ сильнее и гуще грома, я аж присела и руками уши зажала, глазами хлопала, но примерялась — с десяти шагов допрыгну ли, и чем его брать? Ножницами за горло? Да где у него горло? Со скрипом, так дверь у бабки моей отворялась, сбоку сзади от нас отделился какой-то кусок — обернуться! дак из виду выпущу! — и упал кулем. Картуш, конечно же обернулся. Это они! — заорал Картуш, — синие! Синие! Смотри! Я не выдержала и обернулась. Две секунды не смотрела на кузнечика. И ровно в этот момент он сиганул. Метрах в семи позади — молния обожгла сетчатку очень ясной, предельно контрастной картинкой стояли синие: один упал на колено и тянулся к своему собрату, тот лежал, скрутившись в ком, еще двое застыли в выпадах, видимо, мчали в нашу сторону, а из кустов торчали лапы, хвосты и что еще там у них. В кустах синих было видимо-невидимо. Молния погасла. Я ощутила два резких удара, они пришлись с разных сторон, идеально под оба уха. Я оглохла, ноги рассыпались в вату. Я в кашу. #писатьбольшенекому#япишуэтовосне

Вопросы с подвохом Какого цвета ваша кровь? Чего вы не можете сказать о себе? Скольких вы задушили в младенчестве, и кто это был? Что в вас рыжего? Рыжий — цвет или состояние? Как поет жалость? Почему у зубов не бывает отпусков? Какие мысли приходят в умирающую голову? С кем бы вы хотели провести остаток жизни, если бы знали его ширину, но не продолжительность? С чем вы приходите к другу? А есть он болен? Если друг умирает? А к рыжему другу? К другу, больному рыжанкой? К унтер-офицеру Рыжанкову? К шаману Рижейро? Почему вы закрываетесь? Как называется ваше астральное тело? Какими цветами вы опишите свой страх? В чем мудрость камня? Вы заботитесь об утерянном потомстве? Вы бы удочерили мухоловку? Вы бы отдали ее замуж за бородавочника? Почему за него, какие за него аргументы? Какими словами вы встретили бы их разрыв? Карту чего вы обязаны нарисовать? Кого из ваших друзей стоит похоронить лицом вниз? Почему вы не пропустили ни вопроса? Я вас раздражаю? Я заслуживаю кары? Как бы вы меня наказали? Кто я? Почему вы меня слушаетесь? Свободны ли вы? Свободны ли вы сейчас? Способные ли вы прекратить, зная, что впереди еще вопросы? Вы готовы? Автоматически сделаете все, что я вас попрошу? Вы трус? Вы праведник? Вы дьявол? На вас надето белье? Вы свободнее чувствуете себя в нем перед тремя представителями противоположного пола разных возрастов? Вы гей? А пробовали? Понравился ли вам этот вопрос? Что вас будоражит? Когда вы думали о грязном и непристойном, вы называли себя другим именем? У этого имени есть носитель? Вы хотите раскроить ему голову? Вы бы разделись для него? У вас пропадал когда-нибудь голос? Вы верите в добродетельность иного разума? Вас обижали? Что вы делали в ответ? Как мне к вам обращаться? Кем вы представляете себе в обществе разумных грибов-каннибалов? Вам скучно? Как вы исправляете ситуацию? Кто спасет человечество? В чем ваша уникальная роль? Вы умеете играть на банджо? Вы из Америки? Вы разделяете мнение, что ниггеры офигели и должны повиснуть на столбах? Вам стыдно было прочесть слово «ниггер»? Вы должны теперь чернокожим? Как вы отдадите свой долг? Вы не собираетесь ничего отдавать? Вы стреляли из автоматического оружия? Кем вы представляли себя в этот момент? Чем пахнет ваша совесть? Телефончик не дадите? #писатьбольшенекому#япишуэтовосне

Чуть больше года я упражняюсь в письме каждый день, если не идет связный текст, пишу «расписки» (термин перенял от Шимуна Врочека, тот — Димы Колодана, так и живем — вскладчину) — от расписать руку, выглядят мои расписки так: «Тебе и показать-то нечего», — зло, убивают такими словами, бросил ей в лицо Марат. Она расстегнула жилет, порвала рубашку на груди и вынула сердце. Молча Ты ударил, я смотрел, как инерция уносит тебя в космос По мне стреляли, пули превращались в поцелуи Десять девять восемь семь взвел шесть пять четыре спустил два один. Нет, нет, никто не слышал. Вместо ног у нее были свернутые в трубки газеты Гарцевали на бочках, кавалерия пахла солеными огурцами Абсурд пах корицей Незнакомец оказался отцом до ближайшей подворотни «А ты точно волк?» — спросила девочка, стаскивая красную шапку Стреляли сигареты, сигареты стреляли — у Вовчика вышибло висок Деньги хранили в банке, банку в бабке, бабку в хрущевке, а Хрущев сидел — бессмертный лидер и слышал, как от возраста кричит, рассыпаясь в труху его заемная кожа Пока у слов есть вес Пока у пса есть спесь Пока у детворы есть двор Пока не кончился наш дозор «А вы точно священник?» — спросила девушка, надевая крестик Упакуйте и отдайте Развяжите и спросите Отойдите, рассмотрите Выполняйте, жрите нити Что спустились с божьей полки Там прореха Восемь дырок Паука спросите: сколько Ног осталось И пробирок Ты обползал Черный Толщиной в два слова — таким лезвием можно поддеть ногти отдельной человеческой судьбы, отделить их, по одному, беспощадно, но нежно, сложить в карман, еще теплые от крови, а после ударить и жмуриться: до чего хорошо кричит, а после отдать ему щ #япишуэтовосне#писатьбольшенекому

Когда я это написал и зачем, не помню. Пусть летит: В черном склепе колеблющийся в пламени единственной свечи лорд Тандер рассматривал руки, скованные кандалами. Настроение хмурилось. Во рту лорда Тандера поселилась мышь, он хотел бы ее перекусить или выкашлять, но челюсти не слушались. Сквозь дыры в грудной клетке гулял ветер. Свеча догорела до основания и потухла. Лорд Тандер ждал заката, жидкого, как походная каша. В белой ванной твердая, как колода, лежала окоченевшая миледи Саммерс, ощущая, как по стеклянному глазному яблоку ползет муха. Леди Саммерс ликовала. В ее утробе, тщательно свернутый, обернутый тремя слоями транспортной пленки, скованный армированным скотчем, дремал младенец Иисус. Он вздрагивал ушами и подергивал крохотными ножками с мягкими еще копытцами. Иисус был жеребенок. В пыли, в песке, в соли, в сотнях крохотных окаменевших моллюсков, в растворенной в свете слюдяной крошке, плыл сквозь эоны ствол Праматерь-осины. Корни Праматери превратились в точеные хрустальные пальцы, ствол Праматери звучал, подобно сотне духовых, ветви Праматери, сглаженные солнечным ветром, колыхались, будто гибкие трубы оптоволокна, крона Праматери, жесткая, вспененная, звучащая гомоном космических птиц, едва заметно разбувалась и опадала. В стволе Праматери было дупло, в нем сидела белка и жрала орех. Лорд Тандер увидел, как заря серебрит, а после накаливает край небес, как пунцовеют облака, как оголенные птицы одеваются в багрянец и пурпур, и все ждал, ждал, ждал, верил, что первый луч новорожденного солнца вонзится в мягкое брюхо облаков и разворотит его, призовет того, кто так долго спал. И наконец луч пришел. Трехгранный, как шило. Неуверенный, точно пунктир, нарисованный детской рукой. Луч вышел из тьмы по ту сторону небес, точно твердь выпихнула его из себя — отправляйся жить один, прочь! — а облака напротив — не приняли, подобрали юбки и позволили скользнуть прям между ног. Горизонт вспыхнул и погас навеки. Пришла ночь. Растворившись в ней, лорд Тандер сбросил кандалы. Ничто больше не могло его удержать. В бесконечной этой темноте леди Саммерс обдумывала, мертвая устрица ее мозга умела обсасывать мысли, точно карамель, и мысли становились гибкими, трепыхались и дергались, протискивались сквозь щели черепа и исчезали. Сейчас такой мыслью была метафора столкновения Хаоса и Порядка, которой леди Саммерс одарил лысый кривоногий борец, державший додзе на склоне горы, где каждый день шел дождь. Хозяин додзе поочередно закрывал себе узкой ладонью леди Саммерс то левый, то правый глаз, и по шепоту кожи, неясно уловимому трепетанию, леди Саммерс узнавала, сквозь какую из глазниц борца дует ветер. Хаос — это комната, полная тьмы, — говорил хозяин додзе и плотно прижимал ладонь лежи Саммерс к глазнице. Шааааааоооо, — шумел прибоем далекий берег. Леди Саммерс прикусывала губу, до того остро холодели ее ноги. Свет — это луч, что вторгается в комнату, полную тьмы. Хвааааа, — трещали, остывая, скалы. Луч скопит тьму, делает ее вещной, осязаемой, явной. Свет заражает собой даже пылинки, даже пятна в глазах. Тьме никогда не вернуть своих позиций. Мы видели комнату, что в ней. Мы видели ее девичьи изнанки. Младенец Иисус шевельнулся в своем коконе. Леди Саммерс не удержала смерть. Дрогнула веком. Сквозь губы со свистом пошел воздух. Белка подняла крохотную, безмозглую свою головенку, и две игральные кости, что заменяли ей мозг, издали мелодичное — тринк-дррр, покатились по стакану, сея парные шестерки и заставляя тройки и четверки меняться местами, а когда упали в две квадратные ямки в основании черепа, на обеих горел чертов глаз: 1 — 1. Белка вынырнула из дупла и на ощупь, отрицая панику зрительных нервов, которые сходили с ума от бешеной тьмы вокруг, помчала вверх по стволу. Ей нужен был последний лист Праматери-осины. Та хранила его у самых корней. #писатьбольшенекому#япишуэтовосне

Хотел сбросить тулуп — правая отказала. Смотрел на нее, круто сваренную морозом, дотла алую, вывернутую наизнанку, ревел бы, да не было слез. Хмыкнул. Достал металлический бак с лекарствами, жгут, бабкин шприц. Набрал, матерясь сквозь зубы, четыре куба янтарного октября. И разбил вену штормом. Сел у двери, царапал ногтями краску, слоилась белыми бритвами. Смотрел, как затекает осенью рука, смеялся в тон хрустальным стонам. - Лед, — захлебывались голоса. — Лед. - А я нашел, — язык заплетался, выделывал пьяного. — Временная, беременная. За окном дрожал декабрь. Олег встал, раздирая спину о гвозди на стене. Восемь лет там висел портрет Ким Ир Сена, а теперь коричневый квадрат. Пустая стена. Перевернул календарь. И могильный вторник встал вокруг него на караул, отдал честь и свалился замертво. Олег посмотрелся в зеркало, снял с полки шапку, вывернул ее наизнанку и вышел прочь. Принимать стеклотару, не придираясь к отбитому горлышку. #писатьбольшенекому#япишуэтовосне