Defensor

Будущее «излишков» населения: уход в виртуальный мир, как альтернатива религиозным мифам. Можно сдерживать социальные бунты и недовольства через стимуляцию суррогатами различных областей ГМ.

Вообще забавно, что иногда к нам забегают молодые и юные читатели и сходу выдают весь запас стереотипов, поучая «как делать не надо» и развенчивая какие-то модели поведения и сферы деятельности, о которых тут вообще никто никогда не говорил в здравом рассудке, так как главная задача кобанеруса сторониться ХС. 1. «Архаизация/деградация/откат/тупик» С чего вы это вообще решили? Неужели вы решили, что замкнутые на себе элитарные группы - они проигрывают низам? Но статистика и исследования говорят об обратном, что это нажитые сотни лет назад статус, положение и капиталы - перемещаются во времени вместе с потомками. Даже новые российские элиты - это уже кланы, потому что их дети начинают занимать ключевые посты в структуре системы и сферы экономики. Группирование - это цементирование системы. Перераспределение ресурсов внутри группы - это стабилизация доступа к ним. То есть: выживание. Нация - это для международного обособления и внутренней унификации. И если сравнить успешность выживаемости кланов и закрытых групп и разрозненных масс населения, то ответ очевиден: преимущество у первых. 2. «Всех посадят/арестуют/закроют/репрессируют» Зачем? По какой причине? Вы что, собрались заниматься какими-то оголтелыми вещами? Или вы опубликуете в яндекс.картах свою геометку с описанием личных данных каждого участника? Вы собираетесь Конституцию переписать? Консорция и далее клан - это конвергенция ресурсов, энергии, компетенций для достижения поставленных задач. А для этого вам не надо оповещать все силовые структуры и органы. Вы в силу устного договора со своим близким кругом ведете низовую экономическую деятельность. Обсуждаете возможные риски и перспективы этого направления. Ваша задача «сотрудничать» и взаимодействовать с местными административными структурами во вполне себе открытых направлениях. Клан - это не ОПГ. Это незримый кооператив. 3. «Чем вы будете заниматься/где брать деньги/земля это сложно» Да с чего вы вообще решили, что земл - это обязательно про аграрное направление? С чего вы взяли, что жить на земле означает в ней ковыряться? Неужели вы не понимаете, что проживание за чертой городской инфраструктуры подразумевает всего лишь обособленность для упрощения взаимодействия друг с другом? Трудовые ниши и успешные направления для построения таких структур существуют, их много, но лично мы не собираемся их озвучивать «за просто так» и «непонятно кому». И именно через эти ниши можно выходить на местные администрации. 4. «Это не поможет/это долго/это не спасение» А мы никого не спасаем. И не собираемся. Мы не ставим перед собой мессианских целей, чего и всем кобанерусам доносим. Горизонт и вертикаль общества так устроены, что если не ты образуешь низовые структуры для контроля за движением капитала снизу, то это делают другие, получая ништяки и базу для стабилизации доступа к ресурсам будущих поколений. Все очень просто и примитивно. Кланы - это не про нацию. Не про спасение всего народа. Это про банальное выживание в агрессивной стрессовой среде, где тебе необходима коллективная поддержка. Это про формирование элиты снизу через постепенную экономическую и социальную экспансию. А экспансия - это не обязательно высадка десанта в Африку. Это может быть выкуп улицы. Скупка коммерческих земель и помещений. Занятие нишевых тендеров. Монополия на виды услуг и продукции на местах. Это личная выгода через коллективное действие. То есть следование принципам пункта 1.

На днях в комментариях велась живая дискуссия на тему выживальческой кооперации. Я думаю, из присутствующих уже все понимают, почему именно кооперации (а не организации), и в чем она заключается. Прозвучало две ключевых позиции. Первая была выражена в одном из комментариев: Необходимо (обойтись без этого не получится) объединение множества очень разных людей очень разной степени дееспособности и с разными особенностями и возможностями. И только чрезвычайно многообразные связи между ними и породят со временем дееспособное сообщество - диаспору. А не выдуманную общину каких-то "соседей" Вторая у кабанов на канале (ссылка): Для успешной консорции необходимо выполнять несколько важных условий, без которых это не консорция, а субкультурная сеть: - близкое территориальное проживание (максимальный радиус до 100 км, время для общего сбора максимум 2 часа); - экономическая и трудовая кооперация; - готовность помогать физически в бытовых и конфликтных ситуациях с внешним миром Как мы видим, есть расхождение по вопросу территориальной привязки выживающего (и в перспективе живущего, а может и процветающего) сообщества. На самом деле между этими позициями нет противоречия, если не придерживаться первой как идеальной и завершенной. Вторая позиция развивает первую. Сейчас разберемся. Без лишних предварительных рассуждений, можно перейти сразу к диаспоре. Правда ли, что диаспора абсолютно внетерриториальна? Очевидно, что это не так. У любой диаспоры есть территориальное ядро, которое может быть подвижным (как у ашкеназов в Европе раньше) или неподвижным (как у любой диаспоры в РФ). Да и вообще, иногда, говоря «диаспора», мы обобщаем, в реальности имея дело с кланом. Любой клан имеет «родовое гнездо». [диаспора – система кланов, поэтому семья, а не индивид, является её базовым элементом; характерна коллективная, а не индивидуальная ответственность] Выживальческое преимущество диаспоры в том, что она существует в формате сообщества. Это не организация с синтетической иерархией, системой внутреннего управления и т.п. Тем не менее, любая развивающаяся диаспора образует внутри себя подобие рынка (рынка товаров, услуг, и главное – денег), что порождает, по крайней мере, банкинг. Разумеется, расчет идет в наличных, поэтому даже если такой банкинг децентрализован (нет общака как такового), он всё равно физически существует, то есть эти деньги где-то лежат, и их кто-то охраняет. Лучше, если это будет как минимум на своём районе, или вообще в своём городе. Они не могут располагаться в случайном месте. К тому же диаспора активно защищает своих членов, в том числе и физически, путем предоставления убежища. Опять же, лучше предоставлять убежище на своей территории, в её глубине. Хотя это может быть и уязвимостью. Так же нужно учитывать необходимость непосредственного физического взаимодействия членов сообщества. Оно не должно ставиться в зависимость от внешних условий. К примеру, от состояния связи, текущей обстановки и т.п. По этой причине мне видится абсолютно сказочным объединение посредством блокчейн-платформ, или как оно там называется. Что вы будете делать, когда отключат интернет? То-то. Есть и другие факторы, которые связывают сообщество с землей. В идеале выживальческое сообщество должно быть автономно в вопросе продовольственного обеспечения. Сложные времена это бóльшая часть истории человечества, не рассчивать на них в будущем – по крайней мере самонадеянно. В общем, развитое этническое сообщество так или иначе будет нуждаться в ядре, прикрепленном к земле. Где-то у него должен быть свой угол. Но мы должны понимать, что рассматриваем эти вопросы гипотетически. На сегодняшний день ничем подобным мы не располагаем. Пока что проблема только осознается (на уровне просветления единиц, находящихся в сотнях и тысячах километров друг от друга). И пока всерьез говорить о планировании территориальности не приходится, остается лишь обходится формированием разнообразных и удаленных связей. Но на будущее нужно держать в уме, что реального коллективного противостояния внешней среде без «бросания якоря» не выйдет.

Как-то услышал одну очень хорошую мысль: «Деградация конституционализма начинается с принятия Конституции». Вершина конституционализма, соответственно – незримый момент, когда общество живет упорядоченно, но еще не нуждается в цементировании тех отношений, которые входят в область «конституционного права». Конечно, в действительности конституционализм ничего общего с правом не имеет. Позабавил меня спор Щербакова и Дедова в ролике на канале «Moscow Lawyers» – Дедов не смог отстоять родной конституционализм. Конституционализм – это куколд... Ладно, сейчас не об этом. Недавно наткнулся на статью в Harvard Magazine, в которой обозревалась новая книга (2017) Майкла Клэрмана, посвященная принятию американской Конституции. В ней Клэрман высказывает не новую, но и не особо известную позицию, согласно которой принятие Конституции США было актом консервативной контрреволюции. Американские историки и юристы всегда расходились во мнении, был ли конфедеративный период (до принятия Конституции), с точки зрения американизма, плохим или хорошим. Кто-то считает, что это был период хаоса и неуверенности, а Клэрман вот считает, что это и был период подлинного американизма, на смену которому пришел новый американский национализм. Я придерживаюсь позиции Клэрмана. Американизм глубоко юридичен, и зиждется на основных принципах права – автономии воли, свободе договора, равенстве сторон в отношениях. Вопрос сецессии был одним из важнейших для американизма, который эта самая сецессия и породила. Американизм (американский республиканизм) основывался на представлении о том, что сообщество само решает, в каких отношениях и с кем состоять, и в какой момент прекратить эти отношения, если они вредят сообществу. С принятием Конституции на смену американскому республиканизму пришел американский национализм. Конечно, это не было своевременно осознано. Поэтому когда в середине XIX века южные штаты прибегли к сецессии, их ждало поразительное обвинение в государственной измене. Гражданская война в США показала, что на смену союзу пришло что-то другое. Стандартное национальное государство. Обычно при рассуждениях о том, как соотносятся конфедерация, федерация и унитарное государство, конфедерацию называют самой мутной формой государственного устройства. Однако если до конца следовать принципам права, не опускаясь в болото конституционализма, федерация выходит самой мутной из форм. И именно вопрос возможности сецессии является здесь важнейшим, поскольку без него нет смысла говорить о субъектности территориального сообщества, составляющего союз. Для государства тема сецессии очень болезненна, потому табуирована. К чему я начал этот разговор. Разумеется, ни к какой сецессии я сейчас не призываю, а попытки её контролируемо и в заданных непонятно кем потешных рамках организовать («деколонизаторские» симулякры сидящих непонятно где людей со «светлыми лицами») вызывают только резкое отторжение вплоть до тошноты. Я к тому, что был у нас в истории своего рода конфедеративный период – период феодальной раздробленности. Что дала нам история феодальной раздробленности? Все сходятся во мнении, что она показала необходимость единства. Другой вопрос – единства на каком основании? Росгослюди утверждают, что нужна была сильная рука, которая появилась позже, а потому честь ей и хвала, что пересобрала Русь. Люди же, рожденные белой женщиной, а не государственной казной, понимают, что самое поучительное из истории раздробленности – наше неумение договариваться. Надо учиться договариваться. И, кстати, тот же период дал русской истории главного героя – Владимира Мономаха, главный поступок которого заключался не в завоеваниях и воссоединениях, а в отказе от власти ради недопущения пролития братской крови. Вот так.

Еще раз о национализме. Очень кратко. На протяжении веков сохранялась тенденция к увеличению размера территории, подчиненной суверенной власти (государству). Республики (которыые противопоставляются не монархии, а именно государству) всегда были общинными…

Еще раз о национализме. Очень кратко. На протяжении веков сохранялась тенденция к увеличению размера территории, подчиненной суверенной власти (государству). Республики (которыые противопоставляются не монархии, а именно государству) всегда были общинными образованиями с незначительной территорией. Тем не менее сложный характер социальных отношений в домодерновых государствах сохранялся, а малые субъекты могли конкурировать с крупными. Вестфальский мир оформляет начало эпохи больших государств. По мере развития науки и экономики (которая осознается как таковая) малые субъекты становятся неконкурентоспособными. Малые общности остаются лишь с одним выбором – выбором суверена. Но сложность социальных отношений еще сохраняется. Всё меняет Французская Революция (ВФР), в огне которой рождается концепт нации и государства модерна – национального государства. Сакральность политической лояльности сменяется на универсальную стабильность. Все проживающие в границах государства объявляются членами «нации», у которой якобы есть свои интересы, которые, разумеется, будут формулироваться государством (властью), и ей же исполняться. Власть объявляет себя национальной, и презюмирует обязанность подчинения ей по принципу формальной принадлежности к «представляемой» ей нации. Кому и как принадлежать к нации – тоже определяет государство через институт единого гражданства. Французская революция не повторяла американскую или тем более английскую, все они имели совершенно разный фундамент. Тем не менее, и Англия к ХХ веку (в меньшей степени), и США к Гражданской войне преобразовались в стандартные национальные государства. Этот процесс в США был критически осознан, что и стало причной Гражданской войны – когда эффективный Север навязал свободному Югу свои порядки. Южане мыслили в старой американской договорной логике, для которой сецессия была важнейшим концептом, северяне – в новой национальной, отрицающей договорную природу властных отношений (из договора можно выйти). Южане воевали за свободу одних ценой свободы других (причем даже не своего вида), северяне – за всеобщее рабство. Идея нации – это идея универсального обязывания и государственнического примордиализма. Борьба с таким подходом ни в коем случае не противоречит опоре на единство происхождения. Единство происхождения – необходимое условие для формирования общности интересов и согласия в вопросах права внутри определенной группы, поскольку происхождение задает поведенческие паттерны. Такая качественная группа – и есть народ (populus) по Цицерону. Без populus не может быть и res publica. Нация – огромная общность, смысл которой заключается в обслуживании интересов власти. Так власть в модерновом государстве, к примеру, находит себе огромную армию. Ведь служба – это способ отдать «долг Родине»! Меж тем феномен уклонизма обсуловлен преимущественно именно тем, что одного лишь чувства причастности недостаточно, чтобы человек отдал жизнь по приказу. Человеку нужно чувствовать реальную принадлежность того, что он защищает, к нему самому. Если государство существует как-то там само, а потом приходит к человеку с требованием отдать жизнь – человек вполне рационально не понимает, с чего бы он должен это делать. В то же время человек всегда готов защищать себя, свою семью, свою собственность, свою общину и свой вид. Неслучайно в США именно юристами была осознана несправедливость такого подхода, ведь она легко читается из понимаемых даже не бытовом уровне принципов права: зачем отдавать долг, который ты не брал? откуда берется обязанность без договора? что это за корпорация, из которой нельзя выйти? На все эти вопросы государственность, равно как и юристы, её обслуживающие (нормативисты), дают простой ответ: потому что неподчинение воле госдуарства – преступление. Поэтому работа Спунера, посвященная обоснованию претензий Юга США к Северу и называется «No Treason», потому что в американской логике сецессия не была бы преступлением, но Север уже не жил по американской (республиканской) логике. Он жил по государственнической логике эффективности.

Восстание против национализма - это наш долг, наша привилегия и наша обязанность.

Число Данбара Республика – это общность людей, связанных общностью интересов и согласием в вопросах права. Один из главных вопросов политического реализма – вопрос реальности тех общностей, в которых человек себя мнит, или реальность которых ему навязывается. Наши способности к социальному взаимодействию по мнению английского ученого-антрополога Робина Данбара имеют свои ограничения. Изначально Данбар при исследовании обезьян и приматов определил, что размер части их мозга, которая отвечает за сознательное мышление, коррелирует с размером социальной группы, в которой они обитают. Применив этот подход на более развитый мозг человека, он пришел к "идеальному" размеру круга одновременного взаимодействия. Его теория гласит, что человек способен единовременно поддерживать от 100 до 230 контактов в зависимости от его коммуникативных способностей. Среднее значение этого диапазона — 150 контактов — было названо «числом Данбара». Проведенные Данбаром опросы размеров деревень и племен также приблизили это прогнозируемое значение, включая: 150 как предполагаемый размер фермерской деревни эпохи неолита; 150 как точка разделения поселений гуттеритов; 200 как верхняя граница числа ученых в подспециализации дисциплины; 150 как базовый размер подразделений профессиональных армий в римской античности и начиная с 16 века. Данбар также утверждает, что 150 человек будут средним размером группы только для сообществ с очень высоким стимулом оставаться вместе. Чтобы группа такого размера оставалась сплоченной, Данбар предположил, что до 42% времени группы должно быть посвящено социальному общению [Πολιτικά – прим. DC]. Наверное, социологам стоит продолжать работу в данном направлении, и уточнить количество людей, предельное для надлежащего управления общим интересом и общими вещами. Но что можно сказать совершенно точно – так это то, что технический прогресс и сегодняшний уровень развития несовместимы с малыми группами. Огромные серые людские массы, объединенные централизованным принуждением, оказываются эффективнее малых общностей, и исторически навязали им реальность. Империя побеждает полис, дает ему технологии, язык высокой культуры и международных связей, но обращает в рабство.

[В продолжение предыдущей заметки] С другой стороны, однако, Сандро высказывает мысль, что национализм становится в современную эпоху менее "глобалистическим" и, соответственно, более приемлемым, способствуя защите тех или иных ограниченных групп людей, не тождественных общечеловеческому единству, но не являющихся уже подлинно локальными сообществами. Мне кажется, что такая постановка вопроса обнаруживает, возможно, одно из ключевых наших с ним разногласий. Дело в том, что Сандро рассматривает унификацию (если под "глобализмом" мы имеем в виду именно унификацию (а то можно трактовать глобализм и как допускающую реализацию принципа единства в многообразии идею)) в основном с точки зрения принудительной ее составляющей, - зачастую ей присущей, - с позиции осуждения навязывания кому бы то ни было какой-либо культуры, языка и т. д. Мое же неприятие унификации основывается на признании ценности культурных и языковых особенностей как таковых: даже если люди переходят на более престижный язык добровольно, - уже сам по себе факт вымирания (в результате такого перехода) их старого идиома не может не вызывать у меня чувства сожаления: унифицированный мир всегда беднее, он похож на выцветший рисунок, некогда радовавший нас веселым буйством красок, а теперь поблекший и посеревший. (Разумеется, я отдаю себе отчет в том, что и языки, и культурные обычаи, предоставленные сами себе, постоянно изменяются и взаимодействуют друг с другом, - но в данном случае я просто распространяю принцип многообразия не только на пространство, но и на время: самостоятельной ценностью обладают и язык-предок, и язык-потомок.) И вот с точки зрения такого подхода, мы можем уверенно заключить, что это не национализм "хорошеет", становясь менее "глобалистическим", - это мир деградирует. И упадок этот чисто "либертарианским" методом, к сожалению, не улавливается и, следовательно, игнорируется. А важно ведь не только то, что современный национализм уже в меньшей степени склонен к (насильственному) уничтожению (локальных) культур, - он скорее предполагает сохранение и "консервацию" (хотя, опять же, зачастую "консервации" подлежат лишь "изобретенные традиции" (термин Э. Хобсбаума), а не реальные обычаи доиндустриального общества), - следует обратить внимание и на то обстоятельство, что наблюдаемое положение дел необходимо предполагает уже произошедшую катастрофу, постигшую премодерную народную культуру: разрушение трад. общества со свойственными ему религиозными и локальными идентичностями, с характерным для него подлинным многообразием. Поэтому немудрено, что на фоне наступившего торжества серости даже национализм может показаться в чем-то привлекательным, подобно тому, как на фоне сталинистов привлекательно могут выглядеть даже леволибералы. Если же несколько абстрагироваться от печальной судьбы старого мира и остановиться на проблемах общества современного, то мы обнаружим, что разница между локальностями и национальностями с одной стороны и национальностями и человечеством - с другой - неодинакова: многомиллионые нации ближе к восьмимиллиардному человечеству, чем к местным сообществам, насчитывавшим тысячи, но никак не миллионы человек и занимавшим вполне обозримые территории, которые можно было достаточно легко обойти пешком (другое дело, что человечество, в отличие от нации, как раз реально (как реальны и местные общины), а не воображаемо, - в силу единосущия). Из этого следует, что избрав единственным критерием признания сообщества его реальность (и поступив тем самым наиболее разумным образом), мы неизбежно должны будем прийти к выводу, что нам следует придерживаться либо регионализма, либо космополитизма (либо обеих доктрин сразу, - исходя из принципа единства в многообразии). Практическое же обеспечение интересов тех или иных "промежуточных" групп возможно и без ценностной самоидентификации с ними (и тем более без навязывания такой самоидентификации). (Здесь я сознательно опускаю некоторые достаточно сложные (и крайне интересные) моменты, связанные с неполитическими "промежуточными" идентичностями: национализм, по Э. Геллнеру, всегда политичен.)

С.А. Денисов о гражданах и подданных [С.А. Денисов придерживается взгляда, по которому существуют конституционные и административные государства: первые существуют для людей и управляются людьми, вторые существуют для себя и управляются сами собой, то есть власть в них ограничена только пределами собственной воли] Граждане – это свободные люди, осознающие свои коллективные интересы. Подданные – это зависимые в той или иной степени от государства люди. Часто они не поднимаются до осознания своих общих интересов и не могут участвовать в управлении общественными и государственными делами. Они наивны. Для гражданина глава государства – это равный ему гражданин. Граждане всегда критически оценивают деятельность государственного аппарата, так же как начальник всегда критически смотрит на своих подчиненных и требует от них роста эффективности их труда при меньших затратах. Для подданных глава государства – это их добрый хозяин, покровитель, «отец» и заступник. Подданный с гордостью служит своему хозяину и естественно ждет от него награды за свою службу. Эта система службы поддерживается редистрибутивной экономикой, при которой государство концентрирует в своих руках большую часть общественных богатств и раздает их среди подданных в соответствии с их полезностью для этого государства. Граждане нетерпимо относятся к посягательствам на их права. Подданные терпеливо и покорно сносят лишение их тех или иных прав. Они стараются приспособиться к порядку, исходящему от государства, вне зависимости от того, хороший это порядок или плохой. Тем более они безразличны к тому, что ограничивают права других. Граждане не прощают должностным лицам обман, коррупцию, посягательства на их права. Подданные терпеливо относятся ко всему. Они привыкли, что их обманывают. У них короткая память. Гражданин, поступающий на государственную или муниципальную службу, чувствует себя ответственным перед обществом. Подданный служит выше стоящему начальнику и государю. Подданный – это индивид, готовый признать истинным все, что говорило высшее лицо или группа лиц вчера, вещает сегодня и будет рассказывать завтра. Гражданин всегда ставит под сомнение любое высказывание и решение официальных лиц и структур. Подданные часто отказываются от свободы слова. Некоторые из них настолько не развиты, что им нечего сказать окружающим. Их словарный запас очень скуден и они не могут высказать свои мысли. Подданным не нужно право собираться мирно. Они не смеют что-то требовать от аппарата государства. Более того, они осуждают тех, кто осмеливается на это. По данным ВЦИОМ более 30% опрошенных в 2014 г. считали, что следует запретить проведение митингов и демонстраций в стране. Гражданам нужна экономическая свобода: частная собственность, свободная конкуренция и свободный труд. Подданные не способны выживать без помощи государства. Они как дети, нуждаются в опеке с его стороны. Они просят государство отнять часть благ у граждан и отдать им, поскольку сами ни не способны выжить в условиях рынка. Гражданин является налогоплательщиком. Это он содержит за свой счет государство. Часто подданный – это государственный иждивенец, который не чувствует себя вправе что-то требовать от своего покровителя. Подданный, как правило, чувствует себя маленьким человеком, для него характерна непритязательность, альтруизм. Главным для подданного является право жаловаться, просить милости. Против незаконных распоряжений власти у подданного имеется одно только средство защиты – жалоба по начальству, а не судебный иск. Административное государство готово защищать права верноподданных. Их просьбы часто сводятся к увеличению размера содержания: выделению жилья, социальной помощи. Государство часто не в состоянии реализовать те обещания, которые закрепляются в законодательстве. Подданные молят выдать им обещанное по закону. Административное государство создает механизм сбора жалоб от подданных. Это обеспечивает снятие напряжения в обществе. Если ропот усиливается, то государство идет на уступки подданным и решает какую-то проблему.

Но, как я уже писал, повторяя за Спунером, вопрос рабства не был главным в сецессионизме южан, которые питали к Кэлхуну огромное уважение. Вернее, так: не был главным вопрос рабства черных, на повестке стоял вопрос рабства всех. Я не раскрываю большей части учения Кэлхуна, которое во многом обосновало сецессионизм южан, но одну из его главных мыслей выделю. Союз был создан договором штатов, то есть является сущностью, подчиненной их общей воле. Но каждый штат в отдельности, как самостоятельное сообщество, постоянно существует в этих отношениях, и имеет право прекратить для себя действие такого договора. Именно идея свободного выхода сообщества из договорных отношений по поводу образования Союза и была идеей восставшего Юга. Север же отрицал такое право, и нес идею единой американской нации, как объединения, вступив в которое, ни отдельный человек, ни сообщество, не имело обратного пути, и которое по факту формального членства безусловно обязывало к чему-либо, что посчитает нужным т.н. «национальная власть». Вопрос соотношения понятий «конфедерация» и «федерация» остается спорным. Но не вызывает сомнения, что федерацией или конфедерацией являлся только Юг, в то время, как Север окончательно утратил свою договорную (следовательно, справедливую) природу, и являлся унитарным образованием, суть которого уже заключалась в заведомо неравном взаимопротивопоставлении единойвласти и атомизированного общества. Это был конфликт республики и государства, в котором государство всегда выступает узурпатором воли и агентом глобализма-прогрессизма. Суть республики – в людях, в скромном постоянстве. Суть государства – в технологиях и экономике, которая в своей сущности требует постоянного развития и масштабирования. Государство – это часть общего движения от малого к большему, оно постоянно, как самовоспроизводящийся биомеханизм, растет в своих формах, и непременно дорастет до мирового государства, а затем устремится дальше в Космос. При этом чем больше форма, тем незначительнее в действительности человек. Такое государственническое (закономерно переходящее в сверх-государственническое) будущее – это будущее всеобщего, тотального технологического рабства.

Личность дня: Джон Кэлхун Седьмой вице-президент США Историк Lee H. Cheek, Jr. характеризует американский республиканизм Кэлхуна как относящийся к южноатлантической традиции, в отличие от пуританской. В то время как пуританская традиция, базирующаяся в Новой Англии, делала акцент на политически централизованном применении моральных и религиозных норм для обеспечения гражданской добродетели, южноатлантическая традиция опиралась на децентрализованный моральный и религиозный порядок, основанный на идее субсидиарности (или локализма). Он считает Резолюции Кентукки и Вирджинии 1798 года, написанные Джефферсоном и Мэдисоном, краеугольным камнем республиканизма Кэлхуна. Кэлхун считал, что народное правление лучше всего выражается в местных сообществах, которые почти автономны и в то же время служат единицами более крупного общества. Отец Кэлхуна, Патрик Кэлхун, был убежденным сторонником рабства и внушил сыну, что общественное положение зависит не только от приверженности идеалам народного самоуправления, но и от владения значительным количеством рабов. Он считал, что рабство прививает белым людям кодекс чести, который притупляет разрушительный потенциал частной выгоды и способствует развитию гражданских качеств, лежащих в основе республиканского учения. С точки зрения Кэлхуна, распространение рабства снижало вероятность социальных конфликтов и откладывало тот момент, когда деньги станут единственным мерилом самоценности, как это, по его мнению, произошло в Новой Англии. В то время как другие политики Юга оправдывали рабство как необходимое зло, Кэлхун в знаменитой речи на заседании Сената 6 февраля 1837 года утверждал, что рабство - это позитивное благо: «Я занимаю более высокую позицию. Я считаю, что при нынешнем состоянии цивилизации, когда две расы разного происхождения, отличающиеся по цвету кожи и другим физическим, а также интеллектуальным различиям, сведены вместе, отношения, существующие сейчас в рабовладельческих штатах между ними, являются не злом, а благом - положительным благом. Я утверждаю, что никогда еще не существовало богатого и цивилизованного общества, в котором одна часть общества не жила бы, по сути, за счет труда другой». Кэлхун был последовательным противником войны с Мексикой, утверждая, что расширение военных усилий только подпитает тревожную и растущую жажду общества к империи, несмотря на ее конституционные опасности, раздует исполнительную власть и патронаж, а также обременит республику огромным долгом, который подорвет финансы и будет способствовать спекуляции. Он утверждал, что война приведет к аннексии всей Мексики, в результате чего в стране появятся мексиканцы, которых он считал неполноценными в моральном и интеллектуальном плане. В своей речи 4 января 1848 года он сказал: «Мы совершаем большую ошибку, когда полагаем, что все люди способны к самоуправлению. Мы стремимся навязать всем свободное правительство; и я вижу, что в очень уважаемых кругах утверждается, что миссия этой страны – распространить гражданскую и религиозную свободу по всему миру, и особенно на этом континенте. Это большая ошибка. Никто, кроме людей, достигших очень высокого уровня нравственного и интеллектуального совершенствования, не способен в цивилизованном государстве поддерживать свободное правительство; и среди тех, кто так очистился, очень немногим, действительно, посчастливилось сформировать устойчивую политическую конструкцию». К 1847 году он решил, что Союзу угрожает полностью коррумпированная партийная система. В 1848-49 годах Кэлхун попытался воплотить в жизнь свой призыв к единству Юга. Он был движущей силой в составлении и публикации «Обращения южных делегатов в Конгрессе к своим избирателям». В нем утверждалось, что Север нарушает конституционные права Юга, а затем избирателей Юга предупреждали, что в ближайшем будущем следует ожидать принудительной эмансипации рабов, а затем их полного порабощения нечестивым союзом беспринципных северян и чернокожих. Белые будут бежать, а Юг «станет постоянной обителью беспорядка, анархии, нищеты, бедности и убогости».