Московский винегрет

«И улицы ее, кривые и булыжные, милые именами: Плющихи, Остоженки, Поварские, Спиридоновки, Ордынки, и переулки: Скатертные, Зачатьевские, Николопесковские, Чернышевские, Кисельные, и площади ее: Трубные, Красные, Лубянские, Воскресенские, — все-таки — в горе и забитости, в нужде и страхе — залиты были солнцем щедрым, зарумянившим стены, игравшим на крышах и куполах, золотой каемкой обогнувшим лиловые тени. Как и прежде, суетились струи Москвы-реки у Каменного моста, как и прежде, прикрывала Яуза свою нечисть семицветной радугой». М. Осоргин. "Сивцев Вражек". 1928 год.

Очередь за продуктами на углу Тверской и Охотного ряда. Сентябрь 1917 года.

Генерал-адъютант Михаил Иванович Драгомиров, герой русско-турецкой войны, запамятовав день 30 августа – именины царя, – спохватился лишь 3 сентября и, чтобы выйти из положения, сочинил такой текст: «Третий день пьем за здоровье Вашего Величества. Драгомиров». На что Александр III ответил так: «Пора и кончить. Александр».

17 марта 1611, в Вербное воскресенье планировалось торжественное шествие, но народ не пошел, так как по Москве распространился слух, что поляки хотят напасть на патриарха и безоружных москвичей. Утро вторника началось как обычно - в городе было тихо, купцы открыли лавки в Китай-городе и начали торговлю. В это время на рынке один из польских панов велел извозчикам втаскивать пушки на башни. Те отказались, поднялся шум. В Кремле находились несколько сот немецких наемников, перешедших к полякам. Услышав шум, они решили, что началось восстание, выскочили на площадь и стали избивать москвичей. Их примеру последовали поляки, и началась резня безоружных людей. В тот день в Китай-городе было убито около семи тысяч человек.

Арбат, 44 Дом построен после пожара 1812 года, а в 1909 была сооружена пристройка, которая сделала его похожим на комод. Здесь жил «сам себе поэт» Николай Глазков. Он за свой счет издавал стихи. От него и пошло понятие «самиздат». Глазков подрабатывал грузчиком и пильщиком дров. Он очень любил свой дом и неоднократно упоминал его в стихах. Живу в своей квартире Тем, что пилю дрова, Арбат, 44, Квартира 22.

Важнейшим правилом бытия в СССР было ничего не выбрасывать — старый холодильник (еще послужит на даче!), конфетную коробку (она могла пригодиться для документов или семейных фотографий), пустую бутылку из-под импортного пива (пополнит ценную коллекцию), старое побитое молью пальто (на даче ходить), платье беременной жены (перешьем!) или чепчик давно выросшего сына (внукам!) и многое другое. Морально или физически вышедшие из строя вещи подвергались складскому учету сначала на антресолях в сломанном чемодане, а потом по мере увеличения их числа - на балконе, затем в гараже и, наконец, на дачном участке. Этот маршрут не менялся десятилетиями: старые вещи, оставшиеся от нескольких поколений семьи, негласно передавались в виде наследства.

Дело в шляпе На Руси перевозка почты осуществлялась гонцами, а на дорогах часто встречались грабители. Чтобы довезти письмо, важный документ или «дело», как его тогда называли, до места назначения, его нередко зашивали в подкладку шляпы гонца. Фраза «дело в шляпе» означала, что письмо доставлено благополучно.

Однажды театральный режиссёр и педагог Константин Станиславский задал своим ученикам актёрский этюд: «Горит ваш банк! Действуйте!». Кто-то из студентов побежал за водой. Кто-то стал рвать на себе волосы и заламывать руки. Кто-то притащил лестницу и по ней судорожно пытался проникнуть сквозь огонь на второй этаж. Кто-то падал обугленный, обезумевший от страшной боли и страданий. Всё было так, будто действительно горел банк. И лишь один актёр Василий Качалов спокойно сидел, закинув ногу на ногу и переводя взгляд с одного суетливого пожаротушителя на другого. Увидев столь равнодушное бездействие, Константин Станиславский недовольно воскликнул: – Стоп! Василий Иванович, а почему вы не участвуете? – Я участвую, – невозмутимо ответил Качалов. – Просто мои деньги в другом банке.

Торговые ряды на Красной площади Середина рядов этих была украшена фронтоном, который покоился на больших толстых белых колоннах, или, как называли их попросту, «столбах». Между «столбами» толклись пирожники. Пирожки «подовые» - с подливкой, «воробушки» - маленькие пирожки, плавающие в масле в большой корчаге, «жареные» - в железных, обделанных деревом ящиках, блины на лоточках, горячая колбаса, яйца и белый хлеб на лотках были к услугам потребителей. Все это было очень вкусно, и здесь всегда толпился народ, а продавцы еле успевали угождать. Особенно в ходу были «подовые» пирожки, которые пекутся в особо устроенной печке «на поду», они всегда подавались на блюдечке с подливкой. В скоромные дни пирожки были с мясом и яйцами, в постные – с груздями, с семгой, с кашей, снетками и горохом. Подливка была тоже постная. «Жареные» пирожки, кроме перечисленных начинок, были еще с яблоками и вареньем. Ели «в столбах» под открытым небом. Тут же сновали мальчишки с клюквенным квасом в стеклянных кувшинах…»

В 17 главе романа «Мастер и Маргарита» Булгаков описывает как «знаменитый Тузбубен» – «остроухий, мускулистый, цвета папиросного пепла пёс с чрезвычайно умными глазами» – был использован секретной полицией НКВД, чтобы найти в «Театре Варьете» следы Воланда и его банды. Прототипом стал весьма известный в дореволюционной Москве полицейский пес Треф. В архиве Булгакова нашли вырезку из газеты «Правда» от 6 ноября 1921 года, рассказывающую о побеге Ленина в Финляндию летом 1917 года. В этой статье описывалось, что к поискам его были привлечены не только контрразведка и полиция, но и собаки, среди которых был знаменитый доберман по кличке Треф.

Очередь в мавзолей. 1954 год.

Петровский парк. В ресторане "Мавритания". Фотография 1905-1908 гг. «Элегантная публика, съезжавшаяся из Москвы по вечерам в Петровский парк, когда было поменьше пыли, каталась там по аллеям верхом и в экипажах, а затем у круга, недалеко от Петровского дворца, рассаживалась на садовые скамейки и на стулья за столики, наблюдая друг за другом, и пила тоже, но уже хорошо сервированный чай, кофе, прохладительные напитки (содовая и вообще искусственно газированная вода вошли тогда в большую моду), а «золотая молодежь» мужского пола тянула потихоньку шампанское из чайников». Н.В. Давыдов. «Москва. Пятидесятые и шестидесятые годы 19 столетия».