Мама мыслит

Задумалась на днях о том, что лайки (не которые собачки, а которые в соцсетях) можно рассмотреть как один из вариантов реализации "экономики дара" М. Мосса. Очевидно, что как и в архаических обществах мы всё ещё вовлечены в круговорот "дарить, принимать и отдариваться". В соцсетях это видо особенно остро, здесь лайк становится как раз ключевым элементом сложной системы дарообмена. Во многом этому способствует семантическая "пустотность" самого лайка - он с равной степенью вероятности может выражать одобрение, сочувствие, поддержку, интерес и любые другие эмотивные коннотаты. Семантическое наполнение лайка определяется его синтактическим положением (грустный пост позволяет коннотировать лайк как акт поддержки, радостный - как акт сорадости) и это делает его очень легко конвертируемой валютой. Обмен лайками создает цепочки реципроктности. Особенно на тех платформах, где лайк деанонимизирован (типа ВК). Алгоритмы социальных сетей становятся не просто фоном, а активными архитекторами этой виртуальной экономики дара, поскольку они формализуют и усиливают обязательства дарения-приёма-отдаривания. Алгоритмическая лента новостей в такой оптике может быть рассмотрена как непрекращающийся ритуальный пир, на котором постоянно происходит циркуляция даров. Далее алгоритсм распределяет дары на этом пиру, предоставляя большему числу гостей возможность создать дар (написать пост), принять дар (увидеть пост) и отдариться в виде лайка или репоста. Таким образом, алгоритм выступает в роли архаического "Большого человека" или вождя, который регулирует престиж и статус внутри племени. Сама же ценность дара (поста) определятся через его виральность (способность к быстрому распространению) и зависит от двух факторов: объективной ценности и статуарного капитала, причём статуарный капитал может быть даже важнее. Собственно, что я имею в виду под статуарным капиталом. Не секрет, что в сети существует определённая дифференциация по количеству подписчиков и тот, у кого их больше становится имеет более высокий статус в цифровом сообществе (он становится "лидером общественного мнения - ЛОМом). Контент ЛОМа чаще выходит в топ, его лайк более значим, а его репост может увеличить виральность канала с меньшим количеством подписчиков и повысить его символический статус. Получается, что в терминах Мосса, лайк ЛОМа - это символический жест, эквивалентный акту принятия дара, а репост - это начало новой цепочки дарения. Это акт признания дара настолько ценным, что ты берёшь на себя обязательство и риск передать его своему кругу, тем самым повышая свой собственный символический статус дарителя. И в случае деанонимизации репоста создаёт долговые связи не только между автором и репостнувшим, но и между репостнувшим и его подписчиками. Но и в условиях анонимности лайков и репостов сохраняется регуляция контента через систему личных связей. А именно: мы скорее лайкнем скучный пост друга, чем отличный пост незнакомца, воспроизводя реальные связи в цифровом пространстве. Как минимум, потому что свое системой подписок мы создаем себе виртуальный "информационный пузырь", в который пробиться извне может только то, что репостнуто теми, на кого мы подписаны. Это создаёт замкнутую систему циркуляции идей и мнений в виртуальной среде, которая обладает чёткими характеристиками архаической системы "свой-чужой", воспроизводимой через дарение-принятие-отдаривание. Однако такая цифровая экономика дара имеет определённые недостатки и отличия от классической экономики дара.

Гуманитарный суверенитет. Часть 3: Как радикальный протест становится инструментом системы Казалось бы, именно постколониальная теория должна была стать окончательным ответом на проблему культурной гегемонии Запада. Однако её судьба демонстрирует парадокс: радикальная критика системы была ею же переработана и поставлена на службу собственному воспроизводству. Ответом на эту апроприацию стала деколониальная теория, предлагающая более жесткий путь разрыва с западной эпистемологической матрицей. ▌Постколониализм: от революционного манифеста к академическому тренду Зародившись в работах Франца Фанона и Эдварда Саида, постколониальная теория изначально представляла собой политический проект освобождения. Фанон в «Проклятых Земли» (1961) анализировал психологическое насилие колониализма, Саид в «Ориентализме» (1978) раскрыл механизмы западного конструирования «Востока» как Другого в целях доминирования. Это была критика «снаружи», направленная на подрыв основ евроцентристской картины мира. Однако к 1980-2000-м годам произошла системная трансформация. Такие авторы, как Хоми Баба и Гаятри Спивак, работая в университетах метрополий, адаптировали радикальный протест к языку западной академии. Концепты «гибридности» и «субалтерности», сохранив критический потенциал, стали предметом бесконечных семинаров и диссертаций. Возник парадокс: теория, призванная деколонизировать знание, сама оказалась колонизирована академической системой Запада. ▌Деколониальный поворот: эпистемологическое неповиновение как ответ Осознание ограниченности постколониального подхода привело к возникновению деколониальной теории, сформулированной в работах Вальтера Миньоло, Анибала Кихано и Марии Лугонес. Если постколониализм пытался исправить западный проект, так сказать, изнутри, то деколониальность предложила стратегию радикального разрыва с ним. Ключевым стало различение «колониализма» (исторической системы) и «колониальности» – скрытой логики власти, продолжающей определять наши представления о мире. Деколониальная мысль апеллирует уже не к западным философским традициям, а к подавленным системам знания коренных народов, предлагая вместо универсализма «плюриверсальность». ▌Структурные табу: красные линии западной академии Оба направления сталкиваются с системным сопротивлением при переходе от критики дискурса к анализу материальных основ власти. Ярким примером служит увольнение профессора Дэвида Миллера из Бристольского университетеа в 2021. Его анализ материального влияния произраильских лоббистов на финансирование британских университетов восприняли как переход допустимых границ. Система предпочла атаковать самого критика, а не вступать в дискуссию по существу его аргументов. Аналогичная логика проявляется в блокировании дискуссий о репарациях бывшим колониям. На саммите Содружества наций в октябре 2024, когда большинство стран-участниц поддержали инициативу о рассмотрении вопроса репараций за трансатлантическую работорговлю, Великобритания апеллировала к «исторической сложности вопроса» и «практической нереализуемости» финансовых компенсаций, что позволило заблокировать принятие конкретных практических решений. ▌Перспективы России: от заимствования к созданию Стратегическая задача состоит в том, чтобы, активно участвуя в мировом интеллектуальном обмене, параллельно формировать в России полноценную экосистему производства и признания знания. Используя наше положение, мы можем порождать недостающие элементы общей картины, без которых понимание мира будет неполным. Не уникальность нашего «кейса», а восполняющий характер нашего теоретического вклада – вот что может стать основанием для интеллектуального суверенитета. Речь также идет о создании не просто отдельных прорывных идей, а целостной среды – авторитетных научных журналов, влиятельных университетских центров, международных исследовательских фондов, – которые сами становятся признанными центрами притяжения и арбитрами научной ценности. Такой подход позволяет предлагать миру собственные исследовательские повестки и критерии. @StratGum

И немного о постколониализме

Сегодня не стало Хавчика. Пожалуйста, не пишите слов сочувствия - я их не вынесу сейчас, честно. Просто подумайте с радостью о том, что в мире был невероятно любящий, умный и смелый котик, который 5 лет боролся с раком, но не терял присутствия духа, жил полной жизнью, много путешествовал и демонстрировал нам свои забавные котовьи пресуппозиции. И если небо когда-то покажется вам особенно волосатым - то теперь вы знаете, что это Хавьер усиленно волосит Господа и райские кущи. Adiós para siempre, mí pobre corazón.

С днем рождения, классик!

Ну и к слову. Сама идея присвоения Западом "папуасьих" идей и школ - это не разовая акция, а масштабный механизм культурной апроприации. Через "присвоение" и встраивание в тезаурус "конвенциональной стильной, модной, молодежной" науки были разоружены постколониальные теории, мультинатурализм и даже лично роднулька Жижек.

Гуманитарный суверенитет. Часть 1: Почему мир изучает русскую теорию в западной упаковке 8 октября 2025 года автор канала посетил лекцию Валерия Отяковского в Переделкино, посвященную формальной школе в литературоведении. Хотя интеллектуальный сюжет о миграции идей и их переработке не был предметом лекции, в канале именно на этом я и хотел бы остановиться. Русский формализм — влиятельное направление 1910-1930-х годов, представленное именами Виктора Шкловского, Бориса Эйхенбаума, Юрия Тынянова и другими. Его суть — в анализе художественного текста с сугубо эстетической точки зрения, то есть того, как технические приемы (например, «остранение», выводящее привычное жизненное явление из автоматизма нашего восприятия) создают художественный эффект. Это была попытка создать строгую «науку о литературе», изучающую имманентные законы текста. ▌Советский путь: утилитарная модернизация и «потеря актива» Первоначально школа успешно развивалась в рамках послереволюционной советской академической системы, где шли активные поиски новых научных парадигм. Однако к концу 1920-х годов ситуация изменилась, поскольку советский проект представлял собой тотальную мобилизационную модернизацию, где всё, включая знание, должно было служить утилитарным целям формирования нового социалистического мировоззрения. В этой системе задача сместилась с исследования «как устроен текст» на конструирование «правильной» идеологии. Формализм с его анализом «приёмов» был объявлен «буржуазным» и «вредным» именно потому, что он деполитизировал искусство. Стремление СССР к «утилитаризации знания» привело к утрате такого «перспективного актива», как русский формализм — методологии, способной задавать мировые тренды. ▌Западный путь: стратегическая апроприация и два канала влияния Во Франции идеи формализма нашли своих «творческих переводчиков» в лице болгарского франкоязычного теоретика Цветана Тодорова и франко-болгарского семиолога Юлии Кристевой. Они не только переиздали тексты Шкловского и Эйхенбаума, но и совершили концептуальный «апгрейд». Например, концепт «остранения» Шкловского повлиял на работы Кристевой. Хотя ее теория интертекстуальности в основном развивала идей Бахтина о диалоге, влияние формалистских приемов здесь тоже присутствует: любой текст видится как сеть отсылок к другим текстам, нарушающая автоматизм восприятия читателем. Так русская методика стала основой для французского постструктурализма. В США решающую роль сыграл «символический капитал» Романа Якобсона. Эмигрировав и став профессором Гарварда и MIT, он обладал огромным авторитетом в академической среде. Его личная рекомендация заниматься наследием формализма сработала как знак качества. Благодаря его влиянию, идеи Шкловского и Тынянова были легитимированы и встроены в американские университетские программы. Без этого «западного штампа одобрения» формализм мог бы остаться в глазах мирового сообщества локальной «русской экзотикой». ▌ Механизм присвоения: возвращение на чужих условиях В позднесоветский и постсоветский период произошло «возвращение» формализма, однако легитимация его в России произошла через признание в качестве фундаментального вклада в мировую теорию, то есть через западную упаковку — сначала через тартуско-московскую семиотическую школу, а затем в форме французского постструктурализма и американской литературной теории. Ирония в том, что чтобы вернуть свое же знание, Россия была вынуждена импортировать и признать авторитет чужих теоретических языков и иерархий. Стратегической программы по реабилитации и интеграции своего интеллектуального наследия в мировой контекст на своих условиях выработано не было. Западная система действовала не как благородный спаситель, а как гегемон культурного рынка, присвоивший себе право быть верховным арбитром вкуса и значимости, превратив «периферийное знание» в «сырье» для собственного интеллектуального производства и извлечения символической прибыли. И поныне мы смотрим на русский формализм сквозь западные «очки». @StratGum

И мне определенно нравится персидский переговорный стиль: Между прочим, важнейшие дела обсуждают они во хмелю, причем принятое мнение предлагается снова уже трезвым на следующий день хозяином того дома, в котором происходило совещание. Если решение это нравится и в трезвом виде, оно принимается, если же нет – отвергается. С другой стороны, если о чем-либо они предварительно совещаются в трезвом виде, то решают его во хмелю.

В сегодня лет обнаружила, что согласно Геродоту феномен празднования дня рождения, "карнавализации" этого дня (в терминах Бахтина) - это чисто персидская штука. Иначе с чего бы эллину так удивляться этому обычаю. Из всех дней персы считают обязательным чтить день рождения каждого человека. В этот день они приготовляют более обильный стол, нежели в остальные. В такой день богатые люди жарят в печах целиком быка, лошадь, верблюда и осла, бедняки довольствуются мелким скотом; главных блюд у них мало, зато дополнительные подаются в изобилии одно за другим. А это в свою очередь заставляет нас задуматься о разнице статуса человека для персидского и эллинского обществ: одно общество празднует дни рождения (т. е. по сути обособляет фактичность каждого члена сообщества и придаёт ей значимость), а другое - нет.

Ездила сегодня на могилы Асмуса и Голосовкера. В Переделкино покойники сидят друг у друга на головах и это удручает.

Невостребованное измерение: исторический опыт и ценность отдельного человека в русской мысли Опыт XX века — не только наш, отечественный, но и мировой — стал своего рода масштабным экспериментом, который с разных сторон выявил одну фундаментальную закономерность. И западные, и восточные общества в своих различных моделях развития, от сугубо коллективистских до радикально либеральных, так или иначе столкнулись с проблемой соотношения части и целого. Все они на практике проверяли, что происходит, когда система — государственная, корпоративная, идеологическая — начинает рассматривать человека прежде всего как средство. Этот глобальный исторический контекст, осмысленный через призму трагических потрясений и социальных трансформаций, придаёт особую весомость тем идеям, которые на протяжении столетий вызревали в лоне русской философской традиции. Её глубокая и настойчивая сосредоточенность на ценности конкретной личности предстаёт пророческим предостережением, выстраданным и подтверждённым опытом человечества. Русская мысль подходила к этому вопросу как к экзистенциальной правде. Бердяев настаивал, что личность — не часть общества, а целое, несводимое к нему, носитель духа и свободы, которые первичнее любых социальных конструкций. Франк в работе «Духовные основы общества» показывал, что подлинное, живое «Мы» возможно только как свободное единство «Я», и что без признания безусловной ценности каждого отдельного человека общество рискует превратиться в механическую коллективность, лишённую внутренней связи. А Соловьёв связывал исторический и духовный прогресс с нравственным совершенствованием и свободным выбором каждой отдельной души. Русская литература стала практической лабораторией этой философии. Она была не просто собранием сюжетов, а гигантским исследованием человеческого духа, где судьба народа и идеи преломлялись в судьбе отдельного человека. Например, в «Записках из подполья» Достоевского сталкиваются живые, страдающие идеи, воплощённые в конкретных людях, чьи мучительные метания и определяют подлинную драматургию истории. Игнорирование этого «человеческого измерения» — этой тонкой, но прочной ткани из миллионов индивидуальных судеб и выборов — ведёт к фундаментальной культурной и стратегической слепоте. Когда мы перестаём видеть за «народом» — лица, а за «историей» — чьи-то личные трагедии и победы, мы обрекаем себя на жизнь в мире мёртвых схем. Исторические проекты, построенные на таком недоучёте, могут внешне казаться монументальными, но изнутри они оказываются хрупкими, потому что лишены жизненной силы — доброй воли и осмысленного участия тех, кто их составляет. Исчезает та самая творческая энергия, которая всегда была залогом неожиданных взлётов и прорывов. В конечном счёте, речь идёт не о том, чтобы противопоставить личность общему благу, а о том, чтобы вернуться к более глубокому и трепетному пониманию этого блага. И эта мысль находит отклик в том числе и в самой основе официального курса, провозглашающей достоинство человека в числе ключевых традиционных ценностей российского государства. Подлинная общность, о которой мечтали русские философы, не поглощает личность, а рождается из её свободного и полного раскрытия. Это возвращение к целостному взгляду, умение видеть в большом — малое, а в малом — большое, и есть тот самый «завет», подтверждённый опытом разных культур и эпох. Голос этой традиции напоминает, что за любой теорией, за любой стратегией должна стоять простая и вечная истина: всё начинается с человека. И пока мы это помним, у мысли и культуры остаётся будущее. @StratGum

Перечитываю тут Геродота: ...в числе их был и афинянин Солон, который составил афинянам по их поручению законы и потом в течение десяти лет путешествовал под предлогом любознательности, а на самом деле для того, чтобы не быть вынужденым отменить что-либо из составленных им законов. А это он хитро придумал 😏