Мама мыслит

В свете последних событий в Венесуэле надо сделать некоторую ревизию суждений, чтобы приблизиться к относительно трезвому взгляду на ситуасьон. Для этого стоит задаться парой вопросов: 1. А на что нам этот конфликт? Вкратце - см. картинку. Подробно - действия США не могут не отразиться на мировом рынке углеводородов, а, стало быть цены на нефть в ближайшей перспективе могут быть нестабильными. Если добавить к этому тезис Трампа, что Венесуэла неэффективно осваивала нефтяные месторождения, то при восстановлении США нефтяной инфраструктуры Венесуэлы и наращивании нефтедобычи это создаст дополнительного конкурента для России на рынке углеводородов. В том смысле, что американская нефтедобыча в Венесуэле потенциально способна сбить цены, предложить альтернативного и "рукопожатного" для мысящей санкциями Европы поставщика углеводородов и косвенно повлиять на российские доходы от экспорта нефти. Тут следует заметить, что второй экономический удар от событий придется аккурат на Китай (крупнейшего покупателя венесуэльской нефти), которому придется искать альтернативные поставки по рыночным ценам. А что Китай длях России в условиях СВО и для чего Китаю пригодится нефть - угадайте сами. Ну и не следует забывать о потере значительных инвестиций в Венесуэлу. По различным оценкам, российские вложения в венесуэльскую экономику, прежде всего в нефтяную отрасль, составляют от 4,1 млрд до 17 млрд долларов. Теперь же судьба этих активов находится под почти риторическим вопросом. 2. А какие у нас вообще отношения с Венесуэлой? Да простят меня венесуэловеды, но отношения у нас не особо выдающиеся. В том смысле, что чависты хоть и симпатизировали нам в вопросах построения справедливого многополярного мира и недопустимости приданию США статуса "мирового шерифа с правом на единоличное утверждение истины", но особо не включались в наши дела, как, например, Беларусь или Северная Корея. Так что друга мы не потеряли и джентельменских обязательств лезть в драку, открывая второй фронт, у нас нет. Однако в любом случае мы потеряли единомышленника в интересном нам регионе и этот регион теперь "просматривается" лучше. В том плане, что если мы решим иметь какие-нибудь военные базы в Латинской Америке, провести учения или сделать еще какое-нибудь подозрительное для США телодвижение, то у Штатов будет возможность отреагировать на это быстрее. Многие пишут, что атака на Венесуэлу окончательно откинула "мир, основанный на правилах" к состоянию "мира, основанного на силе". И в принципе это так, но в данном случае можно еще увидеть реинкарнацию "доктрины Монро" из которой в ее версии 2.0 исключены обязательства США не вмешиваться в конфликты других стран. Из этого непротиворечиво следует, что трансформируя мир в сторону "основанного на силе" Штаты оставляют за собой только права, без обязанностей. Об этом без обиняков сказал Хегсет: Мы очень серьёзно относимся к установлению американского владычества в Западном полушарии. Это относится к нашей безопасности, нашей свободе, нашему процветанию... Это подход «Америка выше всех». Это мир через силу, и Министерство войны с гордостью готово в этом участвовать. Вероятно, дальнейшее "правоприменение" США "права сильного" будет заходить еще дальше. На это жирно намекнули Трамп, советующий приготовиться президенту Колумбии, и Рубио, сетующий на некомпетентность и безразличие солидный возраст руководства Кубы.

Фрейминг в международных отношениях: почему мир по-разному реагирует на операции России, Израиля и США 3 января 2026 года США провели в Венесуэле операцию под кодовым названием Absolute Resolve по задержанию президента Николаса Мадуро, обвиненного нью-йоркским судом США в "наркотерроризме". Реакция международного сообщества, как и следовало ожидать, оказалась неоднозначной: резкое осуждение от одних, сдержанная озабоченность или молчаливое одобрение от других. Почему применение военной силы государством в одних случаях вызывает взрыв негодования, а в других - скорее риторическую озабоченность? Ответ кроется не только в геополитике или военной силе, но прежде всего в искусстве фрейминга - способе упаковки и подачи действия, который предопределяет его восприятие аудиторией. Рассмотрим три операции. Россия, начав специальную военную операцию на Украине, обосновала ее жесткой необходимостью защиты населения Донбасса, а также национальной безопасности от прямых угроз, сформировавшихся у ее границ. Израиль, действуя в Газе, последовательно апеллирует к праву государства на самооборону от террористических атак. Это ответ на угрозу безопасности своих граждан со стороны конкретной организации. Однако США в случае с Венесуэлой применяют принципиально иную, экспансионистскую модель фрейминга: они переводят частное политическое противостояние универсальную плоскость борьбы с абстрактным "мировым злом". Мадуро представлен не как политический оппонент, а как "наркотеррорист", а Венесуэла - как "наркогосударство", угрожающее уже не только США, но и всему "цивилизованному миру". Этот ход переводит военную интервенцию из сферы нарушения суверенитета в сферу якобы глобального правоприменения. Кто станет всерьез спорить с необходимостью борьбы с наркотерроризмом? Таким образом, любой, кто критикует операцию, рискует быть заклейменным в глобальном медиапространстве как пособник преступников. Именно в этом кроется ключ к разной реакции. Обоснования действий России и Израиля, сколь бы вескими ни были аргументы, остаются в рамках классической логики национальных государств, защищающих свои рубежи. Универсалистский же нарратив США присваивает себе право говорить от имени всего человечества. Безусловно, фрейминг - не единственная причина. На восприятие аудитории накладывается долгий претекст - десятилетия формирования медийных образов государств через голливудские фильмы, новостные каналы и дипломатическую риторику образа США как "мирового шерифа". Важна и кинетическая мощь - способность быстро и эффективно провести саму операцию. Однако именно фрейминг остаётся главным оружием в борьбе за легитимность в XXI веке. Он доказывает, что в современном мире решающее значение имеет не сама сила, а монополия на язык, который описывает ее применение. Пока одна сторона оперирует категориями национальной безопасности и суверенитета, ее противник присваивает себе право говорить от имени человечества, добра и абстрактного закона. Отсюда следует не задача "улучшения пиара", а необходимость пересмотра самого подхода к ведению конфликта. Требуется системное строительство новойг отрасли национальной безопасности, для которой производство смыслов, исторических нарративов и этических систем координат станет основным видом деятельности. Нужны штабы, где генералы, историки, антропологи и специалисты по данным совместно проектируют будущее, в котором победа нашей цивилизации будет восприниматься как естественное и справедливое состояние мира. Это означает инвестиции не в опровержения, а в создание собственных платформ, академических школ, медийных империй и культурных индустрий, способных вести непрерывную, работу по конструированию реальности. Их цель - не "донести правду", а стать главным автором мировой повестки, тем, кто задает язык, на котором захотят говорить все остальные. Без достижения этой смысловой субъектности любая военная и дипломатическая победа будет тут же перекодирована и обесценена в чуждом информационном поле. @StratGum

Оперативный анализ по ситуации в Венесуэле. #венесуэла#сша@kyber_net

А какие книги у вас в церкви отдают на буккроссинге во славу Божию? P.s. отдавала не я, если что. Я слишком жадненькая для такого

Часть 7: Что общего у полковника ГРУ, политтехнолога и профессора-постмодерниста? Если практика стратегического конструирования реальности существует и применяется столь широко, возникает вопрос: почему же академическая мысль, чья функция заключается в рефлексии и концептуализации, до сих пор не синтезировала этот разрозненный опыт в единое поле знания? Ответ лежит в комплексе исторических, этических и институциональных барьеров, которые не позволили этой дисциплине кристаллизоваться в общепризнанную парадигму. Первым и наиболее мощным барьером выступает давнее табу на "инженерию душ", сформировавшееся после тоталитарных экспериментов XX века. Открытая, в положительном ключе констатация того факта, что гуманитарные науки являются инструментом конструирования социальной реальности, немедленно приобретает в публичном поле морально-политическую токсичность, ассоциируясь с манипуляцией и пропагандой. Это вынуждает практиков такого конструирования прибегать к эвфемизмам "защиты ценностей", "гражданского воспитания" или "формирования идентичности". Второй барьер коренится в профессиональной деформации самой академической среды. Современная гуманитаристика, особенно в её критическом и постструктуралистском изводе, видит свою основную миссию в деконструкции властных дискурсов и демистификации идеологических конструктов. Признание собственной созидательной, а не только критической, роли влекло бы за собой принятие непривычной уже ответственности за последствия этого созидания. В результате возникает устойчивый разрыв: практики конструируют, почти не рефлексируя, а академия рефлексирует, но принципиально при этом дистанцируясь от задач конструирования. Третий, системный барьер — это отсутствие общего метаязыка для описания всех упомянутых процессов. Представители различных профессиональных вселенных — военный, разрабатывающий доктрину информационной войны; политтехнолог, создающий медийный образ кандидата; профессор, анализирующий дискурс — говорят на разных профессиональных языках о, по сути, едином процессе семантического структурирования реальности. Их миры, их публикации и их институциональные логики почти не пересекаются. Это приводит к тому, что, несмотря на обширную эмпирическую базу прикладных практик и развитый корпус критических теорий, объясняющих их, до сих пор отсутствует синтетическая дисциплина. Нет общей теории, способной перевести локальное know-how в универсальную методологию, и нет общей прикладной платформы, которая могла бы стать мостом между конкретными операциями смыслового проектирования и их философским осмыслением. Именно этот концептуальный вакуум и обозначается пробелом, который призвана заполнить стратегическая гуманитаристика — не как описание наличного положения дел, а как проект сознательной сборки нового междисциплинарного поля на стыке власти, знания и практики. @StratGum

Часть 6: "Это просто работа": как стратеги, политтехнологи и идеологи ежедневно творят миры, почти не задумываясь о философии Феномен стратегической гуманитаристики парадоксален: её наиболее эффективное применение происходит вне сферы её теоретической рефлексии. Истоки этого разрыва лежат в самой природе прикладной работы со смыслами, которая, как и любое сложное ремесло, на начальных этапах передается от мастера к ученику посредством кейсов и интуитивного понимания, а не через систематизированные доктрины. Пока академический дискурс ведет споры об эпистемологических основаниях, практики уже осуществляют сборку новых семантических миров, не ощущая острой потребности в вербализации собственных методологических принципов. Эти практики — будь то стратеги-государственники, сотрудники спецслужб, политтехнологи или идеологи — интуитивно оперируют языком, историей и символами как материалом для конструирования. Однако их профессиональный язык и целеполагание радикально отличаются от академических. Для бюрократа из системы образования, создающего образовательный стандарт, продуктом является не трактат о конституирующей силе филологии или юриспруденции, а действующий нормативный документ. Для офицера, планирующего информационную кампанию, культурный код выступает не объектом герменевтического анализа, а как инструмент или мишень оперативного воздействия, знание о котором носит строго утилитарный и нередко засекреченный характер. Классический пример подобного эмпирического подхода — фигура Э.Бернейса, который, заимствовав у Фрейда концепции бессознательного, превратил их в инструментарий управления массовым сознанием, не сформулировав при этом общей теории. Его работа, как и работа современных идеологов "культурных войн", мобилизующих аудиторию через манифесты и публичные дискуссии, демонстрирует тот же паттерн: могущественное "know-how", лишенное метатеоретического осмысления и существующее во многом в режиме имплицитного, невербализованного знания. Таким образом, стратегическая гуманитаристика как мощнейший инструмент конструирования реальности долгое время оставалась в тени именно благодаря своим главным носителям — людям действия, для которых непосредственный результат всегда приоритетнее теоретико-методологической рефлексии об условиях его возможности. @StratGum

Мне порой просто интересно, как долго мы будем пытаться играть в шахматы с теми, кто в силу своего прискорбного невежества пытается вместо хода перевернуть стол или, как сегодня, кинуть фигуркой в гроссмейстера. Утешает одно - в России хорошая шахматная школа и, при желании, мы готовы на любую подобную выходку отреагировать трехэтажным матом.

Часть 5: Производство значений как высший уровень стратегии Стратегическая гуманитаристика первична по отношению ко всем трём уровням политического. Она — метадеятельность, которая производит "сырьё" для всей политической реальности: · Для POLITY — она создаёт воображаемое сообщество, его ценностный каркас и метафизические основания. · Для POLICY — она поставляет объекты управления и инструментальные языки (нацию, язык, экономические категории). · Для POLITICS — она определяет субъектов борьбы, семантическое поле и правила конфликта. Её мощь кроется в совершении перформативных актов создания реальности: она последовательно объективирует, легитимирует и программирует социальный мир. Любая материальная стратегия разворачивается на поле, координаты которого — его границы (polity), инструменты (policy) и линии разлома (politics) — были предварительно начертаны и поименованы гуманитарной мыслью. Следовательно, контроль над производством смыслов является высшей формой стратегического преимущества. Тот, кто определяет, что есть язык, история, народ и ценность, заранее определяет возможные траектории и для polity, и для policy, и для politics. В эпоху, где битва за нарративы и идентичности становится главным театром непрямых военных действий, тот, кто контролирует этот метауровень, контролирует саму возможность стратегии. Игнорировать его — значит обречь себя на тактическое реагирование в чужой, навязанной нам противником реальности. Осознать и признать этот уровень означает получить доступ к инструментарию, который не описывает мир, а постоянно его пересобирает. Таким образом, признание стратегической природы гуманитарного знания меняет расстановку приоритетов. Центр тяжести перемещается от силового и экономического давления к смысловому проектированию. Задача теперь формулируется не как "донести правду" или "опровергнуть ложь", а как создать и запустить в обращение более работоспособные модели реальности — такие, которые будут воспроизводиться в системах образования, медиа и повседневного общения, формируя новый консенсус. В этом контексте гуманитаристика перестаёт быть теорией и становится технологией управления будущим. Её инструменты — это конкретные операции по перекодированию истории, нормированию языка и формированию образов желаемого завтра. Тот, кто овладевает этой технологией, получает доступ к самому глубокому уровню власти — власти определять, из чего и как будет конструироваться завтрашний и послезавтрашний день. @StratGum

Часть 4: Как гуманитаристика строит само политическое целое(Polity) Существует и третий, более глубинный уровень — polity. Это не борьба и не управление, а само политическое сообщество, его "тело" и форма: империя, национальное государство, город-республика. Polity — это то, внутри чего существуют politics и для чего существует policy. И именно на этом уровне раскрывается окончательная стратегическая роль гуманитаристики: она конструирует саму основу политического бытия. Любая polity — это не просто территория и армия. Это, прежде всего, воображаемое сообщество (точнее, в буквальном переводе — "воображëнное"), скреплённое общими смыслами. Эти смыслы — язык, история, право, религиозные или идеологические доктрины — являются продуктом гуманитарной работы. Так, Римская империя как polity была бы невозможна без римского права, историографии Тита Ливия и общей культурной матрицы — пайдейи, которые конструировали идею Pax Romana и его цивилизационного превосходства. Ещё один пример — Советский Союз как особую polity цементировал новый исторический метанарратив — материалистическое понимание истории, а также новая филология в виде марксистских литературоведения и языкознания и их объектов — литературы социалистического реализма и языка строительства коммунизма, а также новая антропология — проект "советского человека". Гуманитаристика здесь создавала не просто объекты для policy, а метафизический фундамент для всей политии, превращавший многонациональное население в "новую историческую общность" "советского народа". Современная нация-государство — это, по Б. Андерсону, продукт "печатного капитализма": общих газет, романов и учебников истории, то есть продукт филологии и историографии. Таким образом, гуманитаристика не только создаёт инструменты для власти или правила конфликта, а материализует саму polity, превращая абстрактное множество людей в целостное политическое "мы" с границами, идентичностью и миссией. Без этой смысловой сборки любое политическое целое остаётся хрупкой конструкцией, лишённой легитимности и внутренней связности. Гуманитарное знание выступает здесь архитектором самой возможности политического порядка. @StratGum

Осуществила небольшое хищение у Андрея Владимировича Ставицкого. Он - мой добрый друг, он простит, а новость просто шикарная: У нас порой в сердцах говорят: не ту страну назвали Гондурасом. Нет ту. Из Гондураса пришла эпическая новость. Народ Гондураса выбирал между Насри и Насраллой. Насри победил Насраллу на выборах в Гондурасе. А должен был Насралла победить Насри. И вариантов никаких не было. Либо Насри, либо Насралла. Какая-то безысходность. Насри Асфура набрал 40,3% против 39,5% у Сальвадора Насраллы. Насралла хоть и не намного, но отстал от Насри. Насри, кстати, на выборах очень поддерживал Трамп, пишет Fox News. Трамп хотел Насри. И Трамп Насри получил. Другой геополитики у меня для вас нет, извините

Часть 3: Как гуманитаристика формирует поле борьбы (Politics) Если для policy гуманитаристика создаёт объекты, то для politics она определяет семантическое поле и расставляет символические границы борьбы. Она формирует самих субъектов politics и очерчивает линии размежевания ("друг-враг", по К. Шмитту). Её функция — не обслуживание борьбы, а её конституирование. Наиболее яркая иллюстрация — роль исторической науки в революционных и идеологических проектах. Советские историки 1920-30-х годов не просто писали о прошлом, а создавали и продвигали нарратив классовой борьбы как двигателя истории. Этот нарратив не обслуживал politics — он сам конституировал её, определяя, кто является историческим субъектом ("пролетариат"), кто — врагом ("эксплуататорские классы", "буржуазные националисты"), и какова конечная цель борьбы (коммунизм). Вся последующая политическая борьба (politics) внутри СССР и на международной арене велась в координатах, заданных этим историческим метанарративом. Без этой смысловой рамки "диктатура пролетариата" или "мировая революция" остались бы не имеющими смысла лозунгами. Аналогично, современные «культурные войны» ведутся не просто по поводу тех или иных законов, а за контроль над основополагающими нарративами о природе человека, справедливости и традиции, которые производятся философией, юриспруденцией и социологией. Вывод здесь следующий: Politics — это борьба за власть, но предмет и правила этой борьбы, её легитимные участники и допустимые цели задаются на уровне гуманитарного конструирования реальности. Гуманитаристика производит для politics субъектов борьбы, системы легитимации и картины мира, в рамках которых конфликт может восприниматься как осмысленный. @StratGum

Кстати, Кирилл Евгеньевич анонсировал пост в 7(!) частях, так что