Derrunda I Философский портрет

https://derrunda.ru/kak-my-lovim-mgnoveniya-idealnye-dni-vima-vendersa-derrunda/ <...> Каким еще мы видим молчание главного героя? Он бережно обращается с природой, именуя дерево другом и явно располагая пристрастием к момидзигари, любованию осенней сменой окраски листьями. В его доме тоже есть сад из саженцев, бережно подобранных с земли, вероятно, для сохранения облика парка, где всему отведено место и дереву-солитёру предначертано расти в уединении. Способность любоваться мелочами созвучна поэтичному усилию услышать рост камня, заприметить и открыть глубину – с ней и интенсивность – происходящего вокруг: всех маркеров изменений в мире, что существует преимущественно неспешно и в мириадах деталей. Мир представляет собой не только сменяющуюся час от часу погоду, движение солнца или молниеносные катаклизмы. Он – это и бесчисленные песчинки, и растущие цветы с деревьями, и стачиваемые ветрами скалы. Таким образом, перед Хираямой возникают две темпоральности: скоротечная, пронизывающая спешащий город и его работу, и медленная, концентрирующаяся в деталях, что требуют времени, чтобы быть самими собой. <...>

Хорошее настроение. Приличное. Твердые 6/10. Обычно даже на веселое я набрасываю философские одеяния. Если про мемы, то про структуры власти, если про смех, то про феноменологию опыта. Сегодня предложу Вам просто веселое, то, что у самого вызвало улыбку или иные чувства, легкие в основу хорошего расположения духа!

В 1971 году Фуко совместно с Пьером Видаль-Наке и Жаном-Мари Доменаком стал сооснователем GIP - правозащитной организации "Группа информации о тюрьмах". Они стремились преодолеть тюремное молчание, разоблачая условия содержания заключенных, в ответ на прокатившуюся…

Я вот не помню, что было в мае 1968 года. Не застал тех дней, хотя наслышан о конвульсиях старых режимов, о протестных движениях, которые исключительно ярко освещались во Франции. Эти события мы, любители философии, связываем с именами Ги Дебора, Жан-Поля…

Я вот не помню, что было в мае 1968 года. Не застал тех дней, хотя наслышан о конвульсиях старых режимов, о протестных движениях, которые исключительно ярко освещались во Франции. Эти события мы, любители философии, связываем с именами Ги Дебора, Жан-Поля Сартра, Жиля Делёза, Мишеля Фуко. Поклонники историко-философских деталей могут знать, что из осмысления произошедшего в тот год выросла философская система Алана Бадью. А для Альтюссера, занявшего тогда бюрократически удобную позицию, студенческие восстания обернулись расколом внутри его партии и потерей видного ученика - Жака Рансьера, обвинившего теорию учителя в элитизме и иерархичности. В общем, упоминание 68 и Мишеля Фуко автоматически рисует Париж, французскую студенческую романтику, громкие выступления и шумные толпы в Латинском квартале. Думаю, так у всех. Но сюда следует внести один штрих - опоздание Мишеля Фуко. Он запечатлен на многих знаковых фотографиях, но пропустил пик баррикадных столкновений. Это случилось по причине его отсутствия в Тунисе, где он поддерживал другие студенческие бунты. В период с 1966 по 1968 год он преподавал философию в университете Туниса и жил на Сиди-бу-Саид. Там же, можно сказать, созрело его мироощущение, выразившееся в озвученном уже во Франции оспаривании права Сартра вещать от имени масс. Ведь, согласно Фуко, задача интеллектуала - раскрывать властные структуры и помогать массам высказываться, обретать голос. Волнения в Тунисе были направлены против правящего режима Хабиба Бургибы. Композиция конфликта банальна: жажда свободы против авторитарного, эксцентричного стиля правления старого политика. Участие Фуко началось с наблюдения почти осязаемой Власти: в арестах, избиениях, слежках, страхе, что пронизывал тела и наполнял залы университетских аудиторий. Продолжилось оно в помощи студентам. Он прятал подпольный печатный станок, пытался использовать свой привилегированный статус для защиты задержанных. Вероятно, именно отсюда вышло его рвение описывать вместо фигуры суверена капиллярные механизмы принуждения. Дисциплину, тенета надзора, вообще производство покорных тел, вписывающихся в мерила статистики и лишающихся полноты, что обретается в мечтах, сопротивлении, сомнениях и вопросах. До 1970 года Фуко славился своим археологическим подходом. Он изучал старые книги, архивы с целью понять изменения в правилах мышления. Например, как медицина и лечение людей оформились в науку. То есть в центре внимания было то, как люди думают. Археология давала моментальный снимок системы знаний, показывая, что считалось истиной в конкретный век. Переход к генеалогии произошел именно через практику, расследовавшую происхождение истины, за которым почти всегда стоит властная структура. Суть генеалогии, таким образом, в том, что власть понимается не как вещь, а как отношение. Фуко показал, что ее некорректно сводить к правителю или государству, что обладают ей, она везде и пронизывает все. Она в учителе, который ставит оценку; она во враче, который пишет диагноз; она в расписании дня и графике общественного транспорта. Метод генеалогии был усвоен им через чтение Ницше, особенно через мысль, что высокое нередко происходит из низкого. Тем самым генеалогия способна доказывать и показывать, как благородные институты вроде гуманного суда, заботливой бесплатной медицины, эффективной школы вырастают вовсе не из прогресса и любви к человеку, а из очень приземленных и часто жестоких нужд.

https://youtu.be/d3sPsEbREhY?si=Ku-5ys_Rp_w3vFOt Было интересно послушать из-за сегодняшнего внимания к сфере высшего образования и из-за его программной переоценки. Ну и +уютный вайбик

Кантовское «несовершеннолетие» Фуко читает как состояние, в котором воля, разум и авторитет связаны определенным образом. Человек не просто не знает, как мыслить самостоятельно; он оказывается включен в привычный режим послушания. Французский философ видит здесь указание на нашу волю, оказавшуюся перед дилеммой: руководствоваться своим разумом или подчиниться авторитету. В таком состоянии выход требует изменения отношений между волей, авторитетом и разумом. В нем Просвещение должно стать критической установкой, мотивирующей спрашивать, почему нами управляют именно так, на основании каких истин и с какой ценой для нашей свободы. Далее мы переносимся в область находок, выведенных на поверхность его излюбленной генеалогией современности. В христианской политической традиции власть долгое время мыслилась внутри морально-теологического горизонта. Иерархия естественных, человеческих и божественных законов была устойчива и верховенство в ней отводилось последним. Правителю надлежало поддерживать земной порядок, его роль была связана с пастырской заботой, наставлением для распространения определенного образа жизни. Уже этот земной путь, организованный политической властью, мог привести к соблюдению условий праведной жизни, следовательно, к спасению. Ранее Новое время постепенно сместило акцент. Форма пастырской власти переосмыслялась в русле искусства, профессиональной деятельности. Макиавелли показал, как правление может быть самостоятельным искусством удержания власти и сохранения государства. Гоббс — как государство превращается в искусственное тело, созданное для прекращения войны всех против всех и обеспечения мира через суверенную власть. Таким образом, политическая мысль отходила от сугубо теологического языка, начав описывать власть в виде особой техники. К вотчине ее вопросов стали относить управление территорией, безопасностью, законами, богатством и устойчивостью государства с обществом. Имея в виду вышесказанное, Фуко проводит параллель между двумя эпохами, разрешая проблему сведения Просвещения к простому торжеству разума над предрассудками. Суммой этих идеологических и ценностных реформ он называет появление нового типа рациональности и нового искусства. Это государственный разум и управление государством, цель которого — всеобщее процветание. Фуко выделяет эту черту, т.к. полагает данный период — эпоху Просвещения — временем первой встречи человека с необходимостью обладать особыми политическими навыками для нахождения в роли политика. Более того, сами государства как общие начала стали осознавать себя в конкретном историческом контексте. Появился вопрос о пределах управления, добавляющий мотив в духе всех исследований Фуко. О двойном смысле Просвещения. Власть в модерне соединяется со знанием, чем избегает замыкания сугубо в запретах и насилии. Она ловко обзаводится контролируемыми фигурами, распоряжающимися экспертным знанием: врачами, педагогами, администраторами, пресс-секретарями, репортерами и так далее. С ними появляется образ того, каким должен быть гражданин здесь и сейчас, разумеется, для блага общества. Исток этих трансформаций кроется в Просвещении, так как именно в эту эпоху развились более тонкие технологии управления. Разум освободил от одних форм опеки, параллельно сумев изобрести новые способы наблюдения за человеком и направления его поведения, которые считаются с его амбицией «быть самостоятельным». Надежды Канта, жившего внутри Просвещения, сменились настороженностью Фуко, задумавшегося о последствиях. Оба мыслителя, в общем-то, исторически были обращены к одной и той же фигуре — к современному человеку, каким он может стать. «Человек — винтик в машине государства» дает выразительный образ для темной стороны модерна. Субъекта одновременно призывают быть автономным и непрерывно делают объектом нормализации. Некоторые из книг Фуко, где он систематично и не очень изложил результаты своих размышлений с исследованиями, есть в розыгрыше книг — vk.com/wall-15599038_15624

«Что такое Просвещение?» Этот вопрос приводит нас к небольшой программной статье Канта «Что такое Просвещение?», опубликованной в 1784 году. С первых строк мы понимаем, что перед нами лаконичный ответ на вынесенный в заглавие вопрос, который Кант не медлит озвучить: «Просвещение — это выход человека из состояния своего несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине. Несовершеннолетие есть неспособность пользоваться своим рассудком без руководства со стороны кого-то другого». Мысль сформулирована прямо. Согласно философу, ключевая проблема, затрагиваемая Просвещением, — проблема достатка мужества и решимости. Человек обладает способностью мыслить самостоятельно. Также он испытывает соблазн передать эту способность внешнему авторитету. Вина, таким образом, вызвана не глупостью, она — следствие отказа от собственной способности судить. Кто такой человек для Канта? Это существо, обладающее разумными задатками, укорененными в самой человеческой природе. Как задатки они требуют раскрытия, чтобы стать способностями, которыми овладели. Их развитие, историческое становление и есть основная амбиция Просвещения, которое Кант застал в самом расцвете. К XVIII веку Просвещение уже было мощным европейским движением. Тем не менее оно не было всеобъемлющим. И Кант фиксирует эту одновременную громогласность идей, захвативших умы многих интеллектуалов, и незавершенность их воплощения. Для него царящая эпоха знаменует процесс выхода из зависимости, в который постепенно вовлекаются люди и общества. Способностям все еще не хватает применения, потому как человек склонен уступать свою способность суждения тем, кто предлагает готовые сценарии жизни: книгам, наставникам, врачам, духовным авторитетам и государственным предписаниям. Удобство зависимости, как ни парадоксально это звучит, побеждает труд самостоятельного мышления. Кант раскрывает эту зависимость через несколько проявлений незрелости и фигур внешнего руководства. Книга может заменить способность выносить собственное суждение, духовный пастырь может заменить совесть, врач — наш рассудок, заботу о собственном теле и решимость рассуждать о себе. Однако человек существует не только как частное лицо. Кант обращает внимание на то, что каждый является частью общественного порядка. Поэтому Кант вводит важное различие между частным и публичным употреблением разума. В частной, то есть служебной или институциональной роли, человек может быть обязан повиноваться. Но в публичном употреблении разума — как ученый, автор, мыслящий участник общего обсуждения — он должен иметь свободу рассуждать и критиковать. Из этого нюанса, подчеркивающего вплетение индивидуальной судьбы в судьбу государства, Кант раскрывает отношение к Просвещению как к революции в умах. Революция в умах или истинная реформа мысли не идет нога в ногу с устранением деспотизма, так как политические действия повлекут вместо изживания предрассудков их замену новыми. Его формула скорее похожа на призыв рассуждать публично. Настоящее Просвещение требует медленного и трудного процесса: формирования публичного пространства, в котором разум получает право говорить открыто. Ведь Просвещение происходит там, где люди начинают обсуждать законы, вероучения, институты и формы власти как предмет рациональной критики, не являющийся вечной и безусловной данностью. Почти через два столетия к этому кантовскому вопросу возвращается Мишель Фуко. Фуко видит в кантовской статье начало особой линии философии — критической онтологии настоящего. Философия здесь перестает быть только рассуждением об универсальных основаниях истины и становится вопросом о том, кем мы являемся в конкретной исторической ситуации. В итоге он обращается к тексту Канта с намерением дать собственный ответ. И начинает с трактовки кантовского понятия «несовершеннолетия», положенного в центр характеристики людей.

Вам знакомо ощущение, что ситуация, в которой Вы можете или даже должны что-то сказать, достигает такого накала, что внутри вот-вот разразится буря? Когда по телу проходит порыв, призывающий выбросить жест, сорваться в движение, может быть, даже ринуться в…

Вам знакомо ощущение, что ситуация, в которой Вы можете или даже должны что-то сказать, достигает такого накала, что внутри вот-вот разразится буря? Когда по телу проходит порыв, призывающий выбросить жест, сорваться в движение, может быть, даже ринуться в танец? Я уже писал когда-то о танце Барышникова и о танце вообще как о способе выразить громадный зазор, который порой возникает между тем, что поддается оформлению в слова, и тем, что для речи остается недоступным. Как, например, в приложенном видео: никто не услышит слов, но герою хочется как-то обозначить бросок своего ума, ожидания, даже самого тела в водоворот случая, засвидетельствовать перед миром вдохновение и почти торжественный ужас перед риском. Забавный со стороны танец, движения тела, вполне способны передать внутреннюю пульсацию и всполохи чувства внутри. Современный язык философии позволяет говорить о событийной истине. Истина в таком случае не просто выводится из общего правила и не сводится к повторению уже известного. Она возникает из события как из разрыва в привычном порядке вещей и в то же время обращена дальше собственной единичности. Танец, по сути, открывает дорогу для осмысления и вынесения вовне именно этой трудноуловимой специфики. Я хочу рассказать о двух взглядах на танец. Одна перспектива тяжеловесна: она обращена к темному и прорывается наружу, искажая тело. Другая выглядит более облагороженной умеренностью мысли. Пойдем по порядку. В Японии существует авангардная танцевально-перформативная практика, носящая название буто. Ее родоначальник — Тацуми Хидзиката. Этот загадочный японец взглянул на танец как на способ работы с пределами человеческого. Вместо классического понимания танца как украшения или раскрытия тела, искусства изящного и красивого движения, он возвел на первый план табу, упадок, жертву и преломление. Буто направляет тело к состоянию, в котором оно перестает быть носителем гармонии и становится местом деформации, давления, тревоги и запрета. Возникает антитеза: традиционно мы ищем в танце способ утвердить образ, явиться в красоте переживания; буто же проводит через темные зоны телесного опыта, где человеческий образ расшатывается. Однако кажущийся прорыв иррационального или хаотического жеста против формы, заложенный в буто, — лишь поверхность. Хидзиката разработал сложное устройство этой практики. Ее основа была заложена в своеобразных нотациях, или партитурах, буто: движения получали имена, соединялись в последовательности, а рядом с ними существовали образы из живописи, поэтические формулы, метафорические подсказки — все то, что компенсирует неясность смысловых зазоров. Таким образом, буто замышлялось как практика кодирования и порождения телесного мышления через слова-образы. Это, разумеется, отличается от привычного понятийного дискурса. И все же в самом ядре буто остается место языку. Буйство, натянутая дрожь тел, подобная волнению струн или тетивы лука, легко наводит на мысль о мышлении вне языка. Но язык не исчезает. Он остается в сопровождающей разметке, в образной партитуре. Танцовщики буто работают как с вербальными, так и с ментальными образами, чтобы войти в состояние «тела буто», откуда танец уже разворачивается как внешнее проявление. Слово здесь служит пусковым механизмом превращения, вызывающим состояние. Дальнейшая мысль производится уже телом, способным провести через себя нечто большее, чем речь. Именно здесь мне кажется уместной параллель с инэстетикой Бадью. Этот концептуальный проект строится на особом понимании отношения философии к искусству. Согласно Бадью, философия не подчиняет искусство себе и не превращает его в простой объект анализа, потому что искусство само производит истины. Философии остается фиксировать те понятийные эффекты, которые вызывает независимое существование художественного произведения. Танец, как и всякое искусство, в таком случае может рассматриваться как процесс мышления, не ограничиваясь рамками иллюстрации к уже готовой философской идее.

Мемы... Я готов назвать их главным парадоксом современности. По инерции мы привыкли измерять их смехом, но юмор здесь — лишь самый поверхностный слой. Мы можем лайкнуть мем, даже не улыбнувшись. Потому что для реакции достаточно счесть его точным отражением…

Немного заострил финал и отдельные утверждения. Воздержался от написания пассажа про фаусин. Кто читал книгу, наверняка уловит связь между течением базовых культурных кодов, фундирующих интенсивное переживание «сейчас», и мемами. Давайте сразу к финалу:…