Derrunda I Философский портрет

we live in a society

Основной канал сегодня предложил аудитории переиначенную книгу Джорджо Агамбена «Homo Sacer». На ее обложке оказалась макака Панч, которой за последние дни уделили внимание многие СМИ. Так к истории о детеныше, оставшемся без материнской опеки и оказавшемся…

Эти движения легко входят в ткань мифа: о величии, о предназначении, о восстановлении утраченного. Миф придает биографии напряжение, которого ей может недоставать. Он инкрустирует ее точками полноты и надлома, заставляя переживать время как путь к тому, что однажды должно подтвердить смысл уже прожитого. Там, где действительность не дает нужной меры значимости, миф начинает работать за нее. Наконец, он переписывает прошлое из будущего и делает еще не случившееся опорой для того, что уже было. Особенную силу это приобретает в фигуре самодержца. Самодержец врастает в в свое высшее положение так, что положение перестает быть должностью и начинает переживаться как форма существования. Если его становление пришлось на эпоху распада, оседающего на левиафаническом образе шрамом, если в основании его субъективности лежит опыт исчезнувшего большого тела, то власть легко превращается в способ возместить утрату. Жизнь задачей символического восстановления сливается воедино с прозаичной истиной о материи: воображаемое постепенно пожирает частного человека. Сначала самодержец пользуется мифом о властителе. Затем миф начинает пользоваться им. Постепенно он перестает быть человеком, которому поручено нечто временное. Он делается фигурой, через которую истолковывает и оправдывает все свое существование. В таком положении особенно мучительной становится собственная конечность, ведь она срослась с представлением о бесконечности государства. Самодержец тоже смертен, только он уже не готов принять свою смертность как обычный признак человека. Обычное же течение времени превращается в унижение, ничем не подтверждающее исключительности. Слишком многое собрано вокруг и вынесено в образ. Самодержец предстает левиафаном, составленным из множества жизней. Там, где обычный человек сталкивается с пределом напрямую, эти жизни действуют от его лица, соприкасаясь с реальностью напрямую. Они претерпевают на себе трение мира, тяжесть решения, последствия насилия, риск, боль, гибель. Он же остается на расстоянии не из-за буквального бессмертия или буквальной неуязвимости. Дело в том, что политически он размещен выше обычной симметрии, открыт другим и себе как трансцендентное лицо – как фигура, превосходящая частную жизнь и потому будто бы стоящая выше обычной меры ответа. Так рождается особое искушение сделать собственную конечность управляемой, переложив ее тяжесть на историю и других. Поэтому поздняя самодержавная власть так часто тянется к интенсивности. Интенсивность возвращает ей переживание собственной явленности. Там, где будущее больше не открывается как пространство общей жизни, возникает соблазн сделать его пространством испытания. Обострить среду, насытить ее запретом, ожиданием большого события. Исчерпанность положительного будущего легко приводит к убеждению, что подтвердить историческую реальность дает только чрезвычайность. В подобных условиях история становится не тем, что нужно разделить с другими, а тем, чем нужно овладеть. Поиски начинают превышать давнюю грезу о продолжении жизни, они отправляются за напряжением, при котором можно было бы на время не чувствовать собственной убыли. Самодержец, таким образом, может воплощать собой невероятно усиленное выражение человеческого. Тогда стремление сверх себя приобретает чудовищную форму. Само по себе оно лежит у истоков всякого выхода за пределы простой наличности. Он тоже стремится сверх себя, тоже ищет основание и силу быть. Но в руках самодержца оно перестает быть движением к большей жизни. Оно становится движением, которое подчиняет себе чужие жизни ради отсрочки собственной конечности. Будущее перестает быть горизонтом общего существования и превращается в средство. Миф, прежде обещавший полноту, начинает требовать жертвы, чтобы хотя бы на миг скрыть от властителя ту истину, что он остается человеком и потому не может быть больше истории, которой пытается распорядиться.

Человеческая природа, как мне кажется, дается нам в стремлении быть сверх себя. Мы превышаем тело, в некотором смысле являясь аномалией живого. Мы желаем быть больше, чем есть наше материальное вместилище с физическими потребностями, тем самым идя дальше наличной меры. Эта наличная мера по логике природы сосредоточена на удержании и поддержании пульсации жизни. Мы же превосходим само понятие жизни, концептуализируя его в разрезе биографии. Мы ищем основание для ее оправдания. Наконец, мы полагаем себя во времени, в символическом горизонте и в отношении к Неизвестному. Так человеку удается жить еще-не-данным. Существенным оказывается не только настоящее, расстилающееся под ногами. Появляется зовущий голос будущего, еще не пришедшего. Появляется голос прошедшего. Всего, что, быть может, никогда не придет и не случалось в том виде, в каком было задумано. Человек же продолжает всматриваться, вслушиваться, всеми органами чувств тянуться к отсутствующему здесь и сейчас. В нем сходятся линии времени, спутываются черты разных темпоральных категорий. Существование с летописью минувшего раскрывается как модус, форма данности, позволяющая забегать вперед. Оттого возможно, что прошлое как смысловой порядок начинается в будущем. Сей человеческий и человечный жест, посягающий на изменчивость мироздания, содержит отказ от простого тождества с собой. Он же обнаруживает поразительную многогранность отношения человека к себе. Будущее не сводится к отвлеченной мысли, что в нем человек испытывает собственную готовность быть как-то. Мыслить будущее – значит не только располагать перед собой некий образ. Это означает допускать свое присутствие, внутренне перемещаться туда, где тебя еще нет. Проба воображением, роковая игра с предчувствием, преддуманием, никогда не проходит бесследно. Она поражает настоящее, пусть стремится нанести упреждающий удар по будущему, разогнав призрачную поволоку. Настоящее перестает быть достаточным. Воображаемая форма жизни, даже неосуществимая, уже начинает оказывать давление на того, кто ее допустил. Всякое серьезное проектирование будущего несет в себе момент символического самоотрицания. Чтобы обратиться к еще не бывшему, человек должен поколебать то, чем он является теперь. Угроза господствующему порядку есть в любом акте создания нового наперекор задумке приручить творение в качестве дополнения и уточняющего штриха. Новое способно потребовать огромной цены, так и не дав желаемого результата. Вдобавок, оно может вовсе привести к иному. Волнение мысли, взмах кисти могут рассечь трещиной картину мира. Там, где человек стремится превзойти себя, рядом уже присутствует тень безобразного, крушения замысла. В акте творчества неизменно проступает след распада. Ничто – древнейший спутник человеческого существования. Люди изобрели мириады поводов, причин, методов, чтобы ничтожить себя осознанно, вызывая бури на тихой глади незаметных историй. Об этом свидетельствует удивительная зацикленность на оформлении ухода и конца. Воображаемая встреча с Ничто, наконец, тоже созвучна творчеству. Наравне с ним, пытающимся обуздать Ничто, мысль о небытии приручает мечта о бессмертии. Я пишу о бессмертии не в значении предмета метафизического рассуждения. Меня привлекает, что мы воображаем бесконечное продолжение и почти сразу – опциональность конца, право когда-нибудь распорядиться завершением. Если существование может длиться без заранее данного предела, тогда и конец перестает быть ближайшей необходимостью. Он отступает, мерцая как отсроченное суверенное распоряжение пределом. Человека влечет возможность не быть застигнутым смертью всецело.

Заметно исправил, особенно финал. Теперь опубликовано: <...> Труд, встроенный в производственные рамки, подчиняется внешней организации и ожидаемому результату. Философия живет в другом ритме. Ей, пожалуй, нужны время и риск. Внутренняя необходимость, раскрывающаяся…

Посетил сегодня концерт @xrustalic

Заметно исправил, особенно финал. Теперь опубликовано: <...> Труд, встроенный в производственные рамки, подчиняется внешней организации и ожидаемому результату. Философия живет в другом ритме. Ей, пожалуй, нужны время и риск. Внутренняя необходимость, раскрывающаяся…

Заметно исправил, особенно финал. Теперь опубликовано: <...> Труд, встроенный в производственные рамки, подчиняется внешней организации и ожидаемому результату. Философия живет в другом ритме. Ей, пожалуй, нужны время и риск. Внутренняя необходимость, раскрывающаяся в процессе творения, которое может распасться. Ей нужно время, чтобы ее прочли, о ней и с ней задумались. Иначе она промелькнет вспышкой, мерцанием за поволокой поставляемых интеллектуальных наслаждений. Под риском я понимаю сразу многое. От возможности запутаться, ошибиться, оказаться неубедительным до изменения собственного мировоззрения, чья удачно сложившаяся стабильность расшатывается. Настоящее мышление всегда чем-то грозит. В этом и состоит его достоинство. Оно не просто подтверждает уже имеющееся, потому что оно открывает возможность иному. Мне известно, что публичная деятельность почти неизбежно измеряется узнаваемостью. Слава обещает вес голосу и создает эхо, которое еще долго живет после сказанного. В мире символических регалий легко начать говорить из накопленного имени, из уже собранной фигуры, из той акустики, которую заранее обеспечивают внешний образ и культурный ореол. Я этого опасаюсь. Поэтому псевдоним с отсутствие лица в кадре нужны как форма самоограничения. Так просто сложнее или даже неудобнее быть. Но именно это сохраняет подвижность, уменьшает число точек невозврата и оставляет больше пространства для самой мысли. Мне важно, чтобы основной массив образа определяло высказывание. Тогда мысль вынуждена держаться сама, открываясь в неловкости, в хрупкости, в возможном проигрыше, без лишних подпорок. Наверное, именно это и составляет для меня нерв публичной философии. В ней слишком легко раствориться в логике актуальности, заметности, функции, циркуляции. Слишком легко сделать мысль обслуживающим элементом собственного присутствия. Я дорожу возможностью держаться другого ритма. Медленного, историчного, требовательного к автору и уважительного к трате читателя. В этом ритме высказывание сохраняет связь с внутренней необходимостью. В нем есть шанс говорить так, чтобы собственная мысль действительно возникала, а не просто воспроизводилась на поверхности культуры. <...> VK l Web l Dzen

Запрет в таких условиях действует не только как прямое ограничение. Он действует как предвосхищение наблюдаемости, следовательно, как внутренняя мера, усвоенная заранее. Мысль едва приближается к собственной острой точке, приступая к поиску формы, в которой она приемлема и сможет остановиться. Поэтому принадлежность к этой среде слишком часто означает зависимость не только от институции, но и от допустимых способов речи, допустимых форм заработка, допустимых жестов интеллектуального существования. Отсюда и особая тошнота от противоположной крайности, от мобилизационной риторики, которая громко говорит об истории и будущем, ничего в них не открывая. Она не мыслит будущее, а использует его как слово, нужное для латания дыр настоящего. В наших условиях академическая благонадежность и такая риторика слишком легко сходятся в одном: обе помогают обслуживать несвободное сейчас. Поэтому публичная философия стоит ровно столько, сколько в ней сохраняется внутренней необходимости, риска и достоинства перед тратами автора и читателя. Если говорить совсем коротко, я стараюсь продолжать именно всматриваться в меняющийся мир, думать, возвращаться к уже сказанному, снова входить в сложное, держаться белых пятен и по мере сил вести к ним других. Почти каждый раз начинать заново. Не с нуля, конечно. Человеку не дано стать новым по команде. Ему дана возможность снова подвергнуть себя опасности мысли. Этого мне достаточно. В среде, где все измеряют заметностью, своевременностью и удобством циркуляции, философия, вероятно, и должна иногда появляться немного неуместной. Не как идеально встроенный продукт. Как сама неотвратимость.

Мне известно, что публичная деятельность почти неизбежно измеряется узнаваемостью. Слава обещает вес голосу и создает эхо, которое еще долго живет после сказанного. В мире символических регалий легко начать говорить из накопленного имени, из уже собранной фигуры, из той акустики, которую заранее обеспечивают внешний образ и культурный ореол. Я этого опасаюсь. Поэтому псевдоним с отсутствие лица в кадре нужны как форма самоограничения. Так просто сложнее или даже неудобнее быть. Но именно это сохраняет подвижность, уменьшает число точек невозврата и оставляет больше пространства для самой мысли. Мне важно, чтобы основной массив образа определяло высказывание. Тогда мысль вынуждена держаться сама, открываясь в неловкости, в хрупкости, в возможном проигрыше, без лишних подпорок. Наверное, именно это и составляет для меня нерв публичной философии. В ней слишком легко раствориться в логике актуальности, заметности, функции, циркуляции. Слишком легко сделать мысль обслуживающим элементом собственного присутствия. Я дорожу возможностью держаться другого ритма. Медленного, историчного, требовательного к автору и уважительного к трате читателя. В этом ритме высказывание сохраняет связь с внутренней необходимостью. В нем есть шанс говорить так, чтобы собственная мысль действительно возникала, а не просто воспроизводилась на поверхности культуры. Если переводить этот вопрос в более близкую мне плоскость, то в российской действительности он становится насущнее. Академическая философия в 2026 году слишком часто напоминает фигуру, которая контролирует собственную тень, чтобы та не разрослась и не задела ничего, что может заинтересовать власть. Это уже не просто осторожность и не только внешний страх. Это выучка внимания к себе. Мысль постепенно привыкает не задерживаться на деталях, не доводить линии до опасных следствий, не замечать нюансов, которые могли бы вывести ее за пределы текущей ситуации. Конъюнктура действует здесь не только как запрет. Она вообще сопровождает взгляд. Поэтому философия легко превращается в хроническую вписанность в допустимое, когда перебор сюжетов лишен готовности идти за ними туда, где они перестали бы быть безобидными. При этом внутри академии, разумеется, есть люди, которые учатся, взрослеют, стараются мыслить. Но они принадлежат миру, который не принадлежит им, и это не может не оставлять следов на способе видеть и говорить. Наша действительность при всей патетике об истории слишком слабо связана с будущим как с реальным горизонтом. Гораздо ощутимее в ней долгое сейчас, в котором прошлое бесконечно реанимируется, а настоящее снова и снова истолковывается через выборочные аспекты уже сбывшегося. Поэтому и риторика власти, и ее фактические действия выглядят не как строительство будущего. Они фактически продлевают собственную возможность в настоящем, то ощущение собственной реальности, которое постоянно ускользает. как продление собственной возможности в настоящем. В таком мире мысль особенно легко приучается обслуживать устойчивость настоящего. Тогда философия легко перестает быть местом реального риска мысли. Она становится формой администрирования мышления. Его предварительным приведением к виду, который не вызовет лишнего раздражения. Границы здесь проходят не между истинным и ложным, а между тем, за что не последует выговор, увольнение, и тем, что может кому-то сверху показаться опасным или просто способным не понравиться власти. Выходит такая игра в угадывание оценки, под которую мысль заранее подстраивают.

Постепенно стало ясно, какие способы продвижения приносят плоды. Самыми выгодными оказывались подборки литературы, соединенные с собственными материалами. Дешевый приток аудитории нередко приходил с площадок, которые медийный вкус посчитал бы маргинальными. Меня это не смущало. Человеческий интерес никогда не исчерпывается одной тематической нишей. Любитель одних удовольствий вполне способен однажды зацепиться за Батая, Бёме или Рикёра. Философская среда слишком часто ведет себя так, будто заранее знает, где для нее возможен подходящий или даже правильный читатель. Мне было интереснее искать его в неожиданных местах. Параллельно обозначились и белые пятна на карте проговоренного и узнаваемого аудиторией. Очень многие из них обнаруживались через мои же собственные вопросы. Хотелось понять Батая, хотелось разобраться с Бёме, хотелось вывести на свет имена и участки мысли, которые почти не имели живого проводника в русскоязычном интернете. По одним фигурам существовали только сухие статьи. По другим были случайные упоминания. Где-то лежала доксография, где-то унылая схоластика, где-то вовсе ничтожные крупицы сведений. Тогда мне стало ясно, что в публичной философии есть задача, вполне совместимая с инстинктивной погоней за оригинальностью. Можно терпеливо восполнять частичные пробелы, делать неизвестное более осязаемым, протягивать связующие нити, искать формы входа, которые не унижают мысль и дают человеку возможность начать. Отсюда появились и проводники внутри самого сообщества, узнаваемые фигуры в неожиданных ролях. Хофманнита, потом Карина, изредка иные известные персонажи давали зацепки, сглаживающие эффект забрасывания в совсем непонятное. Почти каждому нужен опосредующий компонент для входа. У детей он устроен проще. У взрослых - сложнее. Сама потребность никуда не исчезает. Шли годы. Накапливались тексты, стримы, подкасты, группы чтения, очерки, случайные и неслучайные опыты. Никакого чувства триумфа у меня не возникло. Просто со временем стало яснее, чем именно я занимаюсь. Философия осталась для меня хобби в самом серьезном смысле этого слова. Не разновидностью досуга и не побочным развлечением, а занятием, через которое человек собирает себя, удерживает себя, вырабатывает собственную биографию. Здесь уместно уже использованное слово “трата”. Я трачу на философию время, силы, внимание, деньги, внутреннюю собранность. Считаю этот расход осмысленным и ценным в том виде, в котором он есть сам по себе. Не всякая ценность обязана окупаться, и не всякая деятельность просит денежного оправдания. Мне малоинтересна сама мысль, будто любое устойчивое дело должно стремиться к монетизации, иначе оно упустит свою сущность. Это слишком бедное представление о жизни. Труд, встроенный в производственные рамки, подчиняется внешней организации и ожидаемому результату. Философия живет в другом ритме. Ей, пожалуй, нужны время и риск. Внутренняя необходимость, раскрывающаяся в процессе творения, которое может распасться. нужно время. Под риском я понимаю сразу многое. От возможности запутаться, ошибиться, оказаться неубедительным до изменения собственного мировоззрения, чья удачно сложившаяся стабильность расшатывается. Настоящее мышление всегда чем-то грозит. В этом и состоит его достоинство. Оно не просто подтверждает уже имеющееся, потому что оно открывает возможность иному.

Позже алгоритмы ВК на время стали чрезвычайно благосклонны к записям в пабликах. Публикации получали большие охваты, иногда доходившие до двухсот тысяч, потом до четырехсот и выше. Появились статьи в ВК. Я с интересом пробовал новые способы взаимодействия с отзвуками философии, что собирались в деятельности проекта: объяснял мемы, делал обзоры классических текстов, приглашал к обсуждению известных статей. При случае старался выводить проект в более заметную зону. Так сложилась публикация в Logos Review of Books, еще – номинация в конкурсе РАН. Для меня это было частью более широкой задачи. Хотелось, чтобы подобные прецеденты участвовали в демаргинализации среды и понемногу меняли представление о том, чем вообще может быть философская площадка в интернете. Кардинальных переломов при этом не происходило. Аудитория приходила, смотрела, реагировала, ставила лайки, гораздо реже вступала в содержательный разговор. Заметно живее срабатывали материалы, касавшиеся социальных и культурных резонансов. Там включался интерес к полемике, когда можно быстро занять напрашивающуюся позицию и войти в спор. В узком смысле философская материя требовала иного внимания. Все-таки она плохо совмещается с рефлексом мгновенного отклика. К 2020 году я начал стримить. Были лекции, разговоры с гостями, свободное общение, просмотр фильмов с последующим обсуждением, игры, аудиоверсии текстов. Почти все, что мне действительно было дорого, требовало медленности. Особенно подкасты и разговоры с гостями. Я немало размышлял, чего именно хотел бы добиться этими беседами. И решил идти дорогой поиска ответов на то, что озадачивало меня. Идеалом постепенно стал жанр совместного эссе, где основная тяжесть ложится на разговор с исследовательской позицией, прозвучавшей устами другого человека. На подготовку одного такого выпуска могли уходить недели. Нужно было прочитать статьи, пролистать книги, выписать цитаты, собрать их в ход беседы, удержать внутреннюю логику разговора. Это была долгая работа, и она почти никогда не выглядела выгодной в медийном смысле. Наверное, именно тут окончательно проявились мои собственные мотивы. Мне хотелось доводить материал до опрятного и собранного состояния. Хотелось перечитывать, перепроверять, не бросать на полпути. В конце концов, просто хотелось узнать, вдохновляясь эпизодами удивления при чтении комментариев, при блужданиях в лабиринтах идей ради нахождения материалов для контента. Кроме того, я не забывал, что просто кто-то может положиться на сказанное. Кто-то может прийти с вопросом, которого сам пока не умеет сформулировать. Доверие требует внятного ответа, и философия, намечающая контуры этих ответов, требует достоинства. Я долго держался за довольно странную, местами даже смешную для сегодняшнего интернета мысль: нужно быть достойным времени, внимания и внутреннего усилия читателя или зрителя. Разумеется, достойным и гостя, который приходит на выпуск. Равно как и природы философского раздумия. Потому придерживался намерения вкладываться в продвижение, выводить на передний план гостей и материал, себя оставляя в тени. Со временем эта интуиция стала для меня одной из главных. Чтение и слушание тоже являются тратой. Человек расходует не только минуты. Он тратит внимание, терпение, способность удерживать мысль, готовность быть задетым, способность соотнести услышанное с собственным опытом. В философии участвуют не автоматы обмена информацией. Участвуют живые люди, которые расходуют элементы собственной жизни ради встречи с мыслью. Это слишком весомый баланс ценностей, чтобы полностью подчинять его логике продукта, спроса, удержания внимания, роста метрик. По той же причине мне всегда была неприятна идея просить о репосте. За чужой площадкой стоит история вложенных усилий, годы работы, накопленное доверие. Превращать это в инструмент собственных амбиций мне кажется неэтичным. Поэтому я чаще выбирал платную рекламу. Если мне важно, чтобы материал жил, следует отвечать за его дальнейшую судьбу собственным усилием, собственным расходом.