Записки на манжетах Платона

Два любимых на востоке типажа - разбойник и маг. В греческом романе, уходящий (ἀναχωρέω, дословно - "бегущий от") из города и семьи "благородный разбойник" - один из последних носителей античной добродетели. Его "героизм несмотря ни на что" - противостояние империи, никогда не называемой по имени. Антагонисты - злые наместники (иногда - сатрапы), нечестные судьи, богачи, все те, кто несёт римский закон и порядок. В перевернутом мире греческого романа благородство и стойкость, человечность и заслуженное сострадание (иного, как мы помним, Античность не знала) можно встретить лишь среди тех, кто своим исходом доказал свою человечность. Обилие биографических трактатов о жизни выдающихся разбойников - лучшая тому иллюстрация. Греческий писатель и сенатор из Вифинии Арриан пишет биографию разбойника Тиллибора, его земляк, автор "Римской истории" Дион Кассий - бунтаря Буллы Феликса, историк Геродиан из Антиохии восхищается храбростью дезертира Матерна. Второй типаж - мага-философа, совершенно новое явление для античной литературы. Наиболее яркая иллюстрация - многочисленные биографии Аполлония из Тианы (совр.Нигде, Каппадокия). Его изображения, вместе с "иконами" Авраама, Орфея, Зороастра и Христа хранили в своем ларариуме Александр Север и Аврелиан (неплохое признание для пифагорейца). Аполлоний привозит из Индии и Персии "мудрость Зороастра", что дает ему сил противостоять "тиранам" и нечисти на западе. Так, он спасает некоего стоика от вампира-эмпуса, призывает тень Ахилла "не магией, но молитвой (!)", выигрывает суд у императора (достижение столь же волшебное, как и остальные чудеса) и исчезает бесследно, чтобы "являться тем, кто сомневается в бессмертии души или метемпсихозе" (Филострат 8,28). Аполлоний упражняет (ἄσκησις ) свою душу, "чтобы увидеть грядущее", заступается за греков перед парфянским царем Вологезом и за узников Диоклетиана, проповедуя "конец тирании". Так, в эфесском театре некий философ перед спектаклем по Еврипиду выступил с речью перед наместником Азии, суть которой была в том, что каждый деспотизм оборачивается со временем своей противоположностью. Аполлоний встал и, обращаясь к наместнику, заявил: "Этот трус не понимает ни тебя ни Еврипида". На замечание граждан о том, что он слишком дерзок, Аполлоний заявлял: "Философия учит меня дерзости. Ради спасения своего города или семьи надо идти на все". При этом, философские учения Аполлония чередуются с описанием чудес и путешествий - через обращение к прошлому и некоему "богу невидимому" он ломает устойчивый миропорядок. Он - "благородный разбойник", воюющий без меча и своеобразный идеал философствующего изгнанника, подхваченный впоследствии христианскими житиями

Фреска купальщицы из раннеомейядского дворца Кусайр-Амра в Иордании, один из последних осколков античной эстетики на Ближнем Востоке. С праздником!

"И вообще-то я человек беспокойный и неумеренно жадный до всего редкостного и чудесного. А теперь при мысли, что я нахожусь в сердце Фессалии, единогласно прославленной во всем мире как родина магического искусства... я с любопытством оглядывал все вокруг, возбужденный желанием, смешанным с нетерпением. Вид любой вещи в городе вызывал у меня подозрения, и не было ни одной, которую я считал бы за то, что она есть. Все мне казалось обращенным в другой вид губительными нашептываниями. Так что и камни, по которым я ступал, представлялись мне окаменевшими людьми; и птицы, которым внимал, — тоже людьми, но оперенными; деревья вокруг городских стен — подобными же людьми, но покрытыми листьями; и ключевая вода текла, казалось, из человеческих тел. Я уже ждал, что статуи и картины начнут ходить, стены говорить, быки и прочий скот прорицать и с самого неба, со светила дневного, внезапно раздастся предсказание." Апулей, Метаморфозы. II, 1 . Яркая иллюстрация греческого интеллектуала, бегущего от имперской повседневности

Редкая возможность услышать, как звучал древний язык и погрузиться в атмосферу описываемой эпохи. Много раз звучавший фоном на канале Faraya Faraji сплетает музыкальные традиции Ближнего Востока с дотошной реконструкцией звучания древне- и среднеперсидского языка. Реконструировать музыку Древнего Ирана практически невозможно, поскольку нотных записей, естественно, не сохранилось - есть лишь намеки в литературной традиции, которые и использует автор. Вот - отрывок редкого, почти полностью сохранившегося произведения доисламского Ирана - Šahrestānīhā Ī Ērānšahr, "Столицы провинций Ирана" ŠĒ 9: U-š warzāwand ātaxš wahrām ānōh nišāst u-š nēzag ī xwēš ānōh be zad u-š ō yabbu xāgān ud sinǰēbīg xāgān ud čōl xāgān ud wuzurg *xāgān ud gōhram ud tuzāb ud arǰāsp ī xiyōnān-šāh paygām frēstīd kū nēzag ī man be nigerēd har kē pad wāzišn ī ēn nēzag nigerēd čē andar ō ērān-šahr dwārēd. "И он зажег там чудесный огонь Вахрама и ударил туда своим копьем, и послал он послание Яббу Хагану, Синджебигу Хагану, и Чол Хагану, и Великому Хагану, и Гораму, и Тузабу, и Аджаспу, царю Хвионов: «Вот мое копье, кто увидит движение этого копья, уподобится тем, кто прежде стремился в Иран!"

Посейдон, обращаясь к варварскому богу Трибалу: "Ты что ж, чудак, налево перекинул плащ? Закинь направо, как велят обычаи. Беда, беда, не бог, а обезьяна ты! О власть народа, о, куда ведешь ты нас! Своим послом урода боги выбрали. Стой смирно! Пропасть! Ах, такого варвара, Как ты, среди богов еще не видел я!" Аристофан, птицы, эписодий 15. Все, что надо знать о греческой политкорректности и отношении к чужеземным богам накануне эллинизма

Металокальная идентичность Поздней Античности приводит к формированию "массовой культуры". Авл Геллий пишет о купленных в Брундизии "дешевых книжонках о чудесах, столь популярных у читающей публики". В состоянии всеимперского равнодушия, действия, происходящие в повседневных и хорошо изученных декорациях, массовому зрителю уже не интересны. Далекие восточные страны, истории о колдунах и призраках, в общем все, что так или иначе ломает законы повседневности - вот яркая черта "римского постмодерного масскульта". В гиперреальности масскульта обязательные персонажи - гипертрофированно жестокие разбойники, карикатурные персы (или эфиопы, но с персидскими именами), колдуны. "Греческий роман" с волшебными декорациями противопоставляется римской сатире или "симпосиуму" - застольным беседам и наставлениям - основному жанру западной литературы. Так, Запад сокрушается о смерти греческого востока и утрате римской идентичности, в то время как сам греческий восток упивается приключениями "Вавилонской повести" Ямвлиха, "Чудес по ту сторону Фулы" Антония Диогена, "Эфиопики" Гелиодора, "Дафны и Хлои" Лонга, "Хереи и Калирои" Харитона.

Архидем из Тарса, принесший учение стоиков в Парфию и основавший школу в Вавилоне (откуда это учение через Диогена Вавилонского и Панетия Родосского попало в Рим), утверждал, что нет счастья в многолюдии. Идеал человеческого бытия - "человек достойный" (ака благородный муж, но, по сути, полный антипод конфуцианской добродетели). Разве может появиться достойный в толпе, где "множество мнений и все они ошибочны"? По Архидему нет, не может. Потому уход из полиса и размеренная жизнь в одиночестве — путь благородного мужа. Где одиночество, там нищета. Бедность, отождествляемая с просветлением в эпоху Высокой Античности становится литературным клише -"бедняками" подписываются в прошениях даже земельные магнаты, ведущие "уединенную жизнь философа на вилле". Безусловно, это сказалось и на языковой картине мира, арамейское слово "эвьон, эвьоним", "нищий, нищие" стали обозначением благородных, просветленных людей. В эллинизированной форме эвиониты - декаденствующие философы, всевозможные фрики, над которыми потешается Иосиф Флавий, философы-проповедники и, конечно, христиане. Тренд на социальное дистанцирование не так нов, как кажется

"Только угля десять мер принеси, и получишь гражданство, А приведешь ты свинью, будешь ты сам Триптолем. Надо ещё Гераклиду, советнику, дать лишь немного - Или капусты кочан, ракушек иль чечевиц. Есть у тебя, так зовисть Эрефхеем, Кекропом иль Кодром, Как предпочтешь. Никому дела до этого нет " Так издевался над процедурой получения афинского гражданства Автомедонт на рубеже I-II веков. Однако в этой издевке можно увидеть горечь античного человека, попавшего в имперскую систему и осознавшего, что на самом деле, никому до него дела нет. Община, полис, демос сделались бюрократическими условностями (а человек греческого Востока ненавидел такого рода условности), потому выход был лишь в малых общинах "своих", "посвящённых". На латинском западе это были коллегии, что характерно, осуждавшиеся властью со времен Тиберия по тому же закону об "оскорблении величия" и в судебных процессах над магами. Ведь коллегии квиритов редко прибегали к предсказаниям жрецов официальных культов, по словам Тита Ливия, "отеческие боги не слышат своих граждан". А вот чужеземные, вернее, подземно-хтонические божества - Кибела, Геката, Маа, слышат прекрасно. В греческом мире подобных объединений было гораздо больше, да и распространены они были шире - от Босфора до Мероэ и от Испании до Индии. Речь идёт о фиасах и коинонах - религиозных общинах, объединявших людей в "новой семье под сенью единого бога-спасителя". При этом, члены общины разрывали все родственные связи - они уже не граждане полиса или выходцы из своего рода, все равно до этого никому дела нет. Они - союз неравнодушных. Стоит ли говорить, что большинство таких общин происходит с греческого востока, и все меньше их на западе?

"Философия убила олимпийцев для образованных людей, а индивидуализм - для толпы". В. Тарн

После продолжительной "последней войны Римской республики" в 30 году до н.э. наступил долгожданный мир. Вслед за окончательным установлением власти Октавиана, переживания затянувшейся гражданской войны трансформировались в религиозные культы сначала Божественного Цезаря, а затем - и самого Октавиана. Все началось с рассказов очевидцев, якобы встретивших "огненных людей", спускавшихся на форум накануне смерти Цезаря - гениев-охранителей, которые по какой-то причине не смогли спасти "богочеловека". Для римлян этой эпохи обожествление - шаг чрезвычайный и нет ничего удивительного в том, что впервые культ Цезаря-Бога, а затем и Октавиана появляется на Востоке. Впервые, в Галикарнасе Октавиан называется греческим словом "Сотер" - Спаситель, в Мирах Ликийских - спасителем Космоса, монетный двор Антиохии выпускает денарии с титулом "основатель Ойкумены", а знаменитая надпись из малоазиатского порта Приены, выполненная на деньги общины неких восточных торговцев, провозглашает эру Августа эрой благих вестей, по-гречески - Евангелий. Латинский запад в это время хранил подчеркнутое молчание - неизвестно ни одного подобного прижизненного эпитета Октавиана или Цезаря на Западе. И даже культ Цезаря на западе изначально был лишь культом гения, мистического стража, идеальной проекции земного властителя, оберегающего "хранителя римских традиций". И несколько позже, при императоре Тиберии нарушение культа гения-Цезаря приравнивалось к нарушению закона "об оскорблении величия римского народа", поскольку "хранитель традиций" приравнивался к римскому народу как таковому. И, в то время как на западе консервативный Сенат с недоверием относился к нововведениям, на Востоке один за другим множились храмы "доброго гения создателя ойкумены, божественного спасителя, явившего миру Евангелие"