mi3ch

А теперь о том, сколько это стоило самой Франции. Цифры ошеломляют. По оценкам историков, Франция потратила на войну от 1,3 до 2 миллиардов ливров. Это примерно в два раза превышало весь годовой доход французской короны на тот момент. Уже находясь в долгах после предыдущей, Семилетней войны, Франция не могла просто поднять налоги. Министр финансов Жак Неккер финансировал войну за счет новых, огромных займов у европейских банкиров под высокие проценты. Людовик влез в долговую яму, из которой уже не смог выбраться. К 1780-м годам французская казна была фактически пуста. Долг, раздутый американской войной, стал неподъемным. Обслуживание процентов по займам съедало более половины всех доходов бюджета. Чтобы спасти страну от банкротства, Людовик XVI был вынужден ввести новые налоги. Но по законам «Старого порядка» дворянство и духовенство были освобождены от налогов. Вся тяжесть легла на плечи третьего сословия — буржуазии и крестьян, которые и так были на грани нищеты. Это вызвало всеобщее возмущение. Французские солдаты и офицеры (включая таких героев, как маркиз де Лафайет) вернулись домой из Америки не просто победителями. Они вернулись носителями революционных идей: «Все люди созданы равными», «Право на жизнь, свободу и стремление к счастью», «Нет налогам без представительства». Эти идеи были абсолютно взрывоопасны в абсолютной монархии, где король правил «по милости Божьей». Французы увидели, как на практике можно свергнуть короля и построить новое государство на принципах свободы. Дальше события развивались очень быстро. Сначала созыв Генеральных штатов (впервые за 175 лет) для утверждения налогов. Генеральные штаты превращаются в Национальное собрание и начинают Великую французскую революцию. Затем падение Бастилии в 1789 году. А потом свержение и казнь короля Людовика XVI. Франция спасла Америку, заплатив за эту помощь безумные деньги. Но помогая одной революции, французская монархия невольно подготовила почву для своей собственной гибели, которая положила конец тысячелетнему правлению королей во Франции. p.s. Кажется, Сирано де Бержерак говорил, что в его присутствии говорить о любом другом носе просто смешно. Точно также смешно России говорить о помощи США в присутствии Франции.

Конечно, у Франции тоже были свои мотивы помогать «мятежникам». Прежде всего она хотела отомстить Великобритании за унизительное поражение в Семилетней войне, в результате которой Франция потеряла свои колонии в Северной Америке и Индии. Министр иностранных дел Франции, граф де Верженн убедил короля Людовика XVI, что ослабление Британии жизненно важно для Франции. И Франция вписалась за Америку по полной программе. Сначала, чтобы сохранить видимость нейтралитета, была создана фиктивная торговая компания Roderigue Hortalez et Cie. Её возглавил драматург Пьер Бомарше, который был не только гениальным писателем, но и талантливым авантюристом и шпионом. Через эту компанию из королевских арсеналов Франции и Испании (Испания тоже присоединилась к схеме) в Америку потекли жизненно важные ресурсы: десятки тысяч ружей, сотни пушек, палатки, сапоги и форма для солдат. Это был настоящий ленд-лиз. Но самым главным для колонистов был порох — до 90% всего пороха, использованного американцами в первые годы войны, было поставлено из Франции. Эта помощь позволила армии Джорджа Вашингтона выжить и продолжать борьбу после первых поражений. Вместе с оружием в Америку устремились молодые французские аристократы, жаждущие славы, приключений и вдохновленные идеалами Просвещения. 19-летний маркиз де Лафайет был одним из богатейших людей Франции, но, несмотря на прямой запрет короля, он снарядил за свой счет корабль и в 1777 году прибыл в Америку. Он быстро стал близким другом и доверенным лицом Джорджа Вашингтона, проявил себя храбрым генералом. Его пример вдохновил многих других европейских офицеров, которые занялись обучением неопытной американской армии. Переломным моментом стала битва при Саратоге в октябре 1777 года, где американская армия впервые одержала крупную победу, заставив капитулировать целую британскую армию генерала Бергойна. Эта победа убедила французского короля, что американцы способны побеждать и что в них можно вкладываться по-крупному. В феврале 1778 года Франция официально признала независимость США и подписала с ними два договора: Договор о дружбе и торговле и Договор о военном союзе. С этого момента война перестала быть восстанием колоний и превратилась в глобальный конфликт. Французский флот спас Вашингтона. До его прихода британия господствовала на море, что позволяло ей высаживать войска где угодно, снабжать их и эвакуировать в случае поражения. Американцы же вообще не имели флота. Французский флот под командованием адмирала де Грасса полностью изменил баланс сил. Он начал нападать на британские колонии в Карибском море, оттягивая туда силы Королевского флота. Франция отправила в Штаты экспедиционный корпус под командованием генерала Рошамбо. Это были отлично обученные и дисциплинированные солдаты, которые сражались вместе с американскими ополченцами. Кульминацией стала битва при Йорктауне. С суши объединенные американо-французские войска (армии Вашингтона и Рошамбо) осадили британскую армию Корнуоллиса. С моря французский флот адмирала де Грасса заблокировал Чесапикский залив, отрезав британцам пути к отступлению и подкреплению. Оказавшись в безвыходном положении, 19 октября 1781 года армия Корнуоллиса капитулировала. Это было сокрушительное поражение, которое фактически завершило войну. Британский парламент, видя, что победа невозможна, проголосовал за начало мирных переговоров. Помимо военных действий, Франция оказывала США колоссальную финансовую помощь в виде субсидий и займов, без которых молодое американское правительство просто бы обанкротилось. Франция напрямую финансировала Континентальный конгресс, позволяя ему платить солдатам и закупать снаряжение.

В России опять заговорили о какой-то невероятной помощи, которую Российская империя оказала молодым Соединенным Штатам во время Войны за Независимость. Цени, дескать, Трамп. Это настолько сильное преувеличение, что о нем стоит поговорить подробнее. Как вообще одна страна может помочь другой на войне? Способов ведь очень много. Послала ли Россия свои войска в Америку? Нет. Может быть оружие поставляла колонистам? Нет. Очень важна финансовая помощь — для войны нужно три вещи: деньги, деньги и деньги. Ну, хоть деньгами Россия помогла Вашингтону? Нет. Ну, может быть открыла Второй фронт — высадила десант на Британских островах или начала топить британские суда? Тоже нет. Вся помощь России заключалась только в одном — в 1780 году по инициативе российской императрицы Екатерины II была создана Лига вооруженного нейтралитета, направленная на защиту судоходства нейтральных стран. Это произошло, когда испанцами по ошибке были захвачены голландские и российские суда, следовавшие с русским хлебом в средиземноморские порты. К Лиге присоединились Дания и Швеция, а затем Голландия, Пруссия, Австрия и Португалия. Помогло ли это Соединенным Штатам? Да. Нейтральные страны получили возможность легально торговать с врагами Англии, поставляя им жизненно важные ресурсы. Великобритания оказалась в полной международной изоляции. Хотела ли Екатерина помочь Америке? Нет. Война к тому времени уже шла целых пять лет. Императрицу волновал прямой ущерб российской торговле (экспорт леса, пушнины, пеньки и зерна). Было также желание насолить Великобритании. На Штаты Екатерине было плевать. Она презирала любые революции и бунты — у нее только что с огромным трудом было подавлено восстание Пугачева. В частной переписке Екатерина называла американцев «мятежниками», восставшими против своего законного короля. Никаких симпатий к республиканским идеалам она не испытывала. А знаете кто по-настоящему помог Америке? Без кого американская революция провалилась бы с вероятностью, близкой к единице? Франция.

«Вероломная восьмёрка» нашла инвестора, Шермана Фэйрчайлда, который поверил в молодых бунтарей. Он вложил $1,5 миллиона и основал для них новую компанию — Fairchild Semiconductor. Это был не просто очередной стартап. Это был первый в истории случай, когда крупный капитал был инвестирован в группу людей с идеей, а не в уже существующий бизнес. Так зародилась модель венчурного финансирования. В Fairchild Semiconductor произошло чудо. За короткое время компания не просто наладила производство кремниевых транзисторов, но и совершила научную революцию. В 1959 году Роберт Нойс (работавший параллельно с Джеком Килби из Texas Instruments) изобрел интегральную схему (микрочип) — способ разместить множество транзисторов и других компонентов на одной-единственной кремниевой пластине. Это был Святой Грааль электроники. Уход «Вероломной восьмёрки» имел несколько важнейших последствий: 1. Рождение Кремниевой долины. Именно основание Fairchild Semiconductor считается точкой отсчета. Шокли привез гениев в Калифорнию, но Fairchild создал экосистему и придал региону его технологическую идентичность. 2. Изобретение микрочипа. Интегральная схема стала фундаментом для всей последующей цифровой революции. Без нее не было бы ни персональных компьютеров, ни смартфонов, ни интернета, ни космических полетов. 3. Создание «Fairchildren» (Дети Фэйрчайлда). Культура в Fairchild была невероятно творческой и динамичной. Когда ее сотрудники набирались опыта, они делали то же, что и их основатели — уходили и создавали свои компании. Эти компании стали называть «Fairchildren». — В 1968 году Гордон Мур (тот самый закон Мура) и Роберт Нойс покинули Fairchild и основали компанию Intel. — Другие сотрудники Fairchild основали такие гиганты, как AMD и National Semiconductor. — Более сотни компаний Кремниевой долины ведут свою родословную напрямую от Fairchild Semiconductor. Компания стала «бизнес-инкубатором» для всей индустрии. 4. В 1969 году Стэнфордский университет стал одной из четырёх точек доступа в новорождённый ARPAnet, что тоже придало импульс развитию компьютерных технологий. 5. Сформировалась культура стартапов. «Вероломная восьмёрка» создала новую модель работы и управления с акцентом на таланты. Главным активом стали мозги, а не оборудование. Сотрудники получали опционы на акции, становясь совладельцами компании. Это мотивировало их на невероятные свершения. Преимущества получали "плоские" иерархии со свободой мнений и ориентацией на результат, а не на статус. Так называемое «предательство» восьми молодых ученых оказалось самым плодотворным и конструктивным актом неповиновения в истории технологий. Так возникла Кремниевая Долина. p.s. А Шокли так и не смог оправиться от душевного потрясения их «предательства». Он тщательно изучил все записи, оставленные «предателями», и запатентовал все их значимые идеи в пользу владельцев Shockley. До конца жизни он придирчиво следил за деятельностью «восьмёрки». В 1961 года Шокли разбился в автокатастрофе и надолго выбыл из строя, а после выздоровления устранился от дел компании и вернулся к преподаванию в Стэнфорде. Его компания тихо прекратила свое существование

История о том, как больная мать и плохой характер одного гениального ученого изменили мир. После Второй Мировой войны компьютерные разработки США велись преимущественно на Восточном побережье. Harvard Mark I был разработан и изготовлен IBM в штате Нью-Йорк, ENIAC, UNIVAC I и BINAC — в Филадельфии, SEAC — в Мэриленде, IAS machine с новой тогда архитектурой фон Неймана — в Нью-Джерси. Лишь некоторые машины, как MANIAC I, проектировали и собирали в лаборатории Лос-Аламос в Нью-Мексико. В Калифорнии в те годы компьютерными разработками не занимался почти никто. Положение дел стало меняться с начала 1950-х годов. Декан инженерного факультета Стэнфордского университета, профессор Фредерик Эммонс Тёрман прилагал огромные усилия для того, чтобы Стэнфорд стал одним из важнейших центров инженерного и технического образования. Тёрман стремился к тому, чтобы его выпускники Стэнфорда умели запустить собственное дело, преуспев и в научной, и в коммерческой сфере. Он даже регулярно вкладывал личные средства в стартапы учеников, чтобы поддержать их начинания. Его детищем в 1951 году стал Стэнфордский индустриальный парк: первый технопарк в мире. Стэнфордский университет получал деньги за аренду. Город Пало-Альто — налоги. Студенты — место для технологических стартапов или трудоустройства в шаговой доступности от альма-матер, её профессоров и лабораторий. Вторым отцом Кремниевой долины стал великий (и ужасный, по мнению коллег и знакомых) Уильям Брэдфорд Шокли. Нобелевский лауреат по физике 1956 года за исследования полупроводников и открытие транзисторного эффекта. Человек, своей работой над реализацией идеи плоскостных транзисторов во многом заложивший саму возможность создания полупроводниковых компьютеров и всего современного мира IT. Он основал в Стэнфордском индустриальном парке компанию Shockley Semi-Conductor Laboratories. В ней он собирался работать над перспективными разработками в области полупроводников, и производить их малыми партиями. Причина выбора места была проста: именно в Пало-Альто жила пожилая мать Шокли, за которой он ухаживал. Шокли в буквальном смысле пришлось набирать учёных по объявлениям и ловить их на научных мероприятиях. Дело усложняло то, что при этом у Шокли были крайне высокие требования к уровню сотрудников — и, как показали дальнейшие события, со многими он не прогадал. Шокли, всерьёз увлекавшийся «социальными технологиями», которые впоследствии привели его к евгенике, потребовал у каждого кандидата пройти психологическое тестирование. Молодые гении переехали в Калифорнию, полные энтузиазма, но очень быстро столкнулись с суровой реальностью — гениальный физик Шокли был совершенно невыносимым руководителем. Он создал атмосферу страха и недоверия. Научные споры превращались в личные нападки. В 1956 году Шокли получил Нобелевскую премию по физике и это резко ухудшило его личные качества и довело его до паранойи. Все телефонные разговоры в лаборатории записывались. Шокли ввёл на предприятии режим внутренней секретности — сотрудники были не вправе делиться с сослуживцами результатами своих работ. Он стал подчёркнуто грубо и оскорбительно обращаться к сотрудникам. В 1957 году, всего через год после основания лаборатории, терпение у восьми ключевых сотрудников лопнуло. Они поняли, что с Шокли они не смогут реализовать свой потенциал. Эта восьмерка — Юджин Кляйнер, Джей Ласт, Гордон Мур, Роберт Нойс, Шелдон Робертс, Виктор Гринич, Джулиус Бланк и Жан Эрни — приняла революционное решение. Они решили уйти и основать собственную компанию, чтобы работать с кремнием, который Шокли считал неперспективным — он сосредоточился на более сложных менее надежных германиевых транзисторах. В 1950-е годы уход от такого титана, как нобелевский лауреат Шокли, был неслыханной дерзостью. Шокли, в ярости от их ухода, и назвал их «Вероломной восьмёркой». Для него это было предательство. Для них — освобождение.

Проект "Кислород". Чернышев по вторникам. Рассказываю, как к самодостаточности можно стремиться с двух сторон — с технологической и с психологической. А также о том, откуда к нам придет помощь. https://youtu.be/X4wGajWHVWk?si=48PUblq4jWc6DcuQ

Что будет дальше с ядерной программой Ирана? Конечно, пытаться поставить себя на место аятоллы и думать с его точки зрения — заведомо обреченная идея. Престарелые религиозные фанатики могут думать совсем не так, как думает рациональный европеец. И трагедия 7 октября это очень убедительно доказала. Но лучше инструмента у нас нет поэтому попробуем представить себя Али Хаменеи. Хаменеи смотрит на мир, и видит, что у Северной Кореи есть ядерная бомба и ее никто не трогает. А власти тех стран, которые отказались от ядерной бомбы или чью программу помогли закрыть (Ливия, Сирия, Ирак) были весьма грубо и насильственно свергнуты. Аятолла не хочет повторить участь Каддафи, Саддама или Асада. Аллергия у него и на саперную лопатку и на веревку на шее. И русский язык он тоже учить не хочет. Конечно, идеальным вариантом для всех стал бы полный отказ от ядерной программы. Иран демонтирует центрифуги, вывозит обогащенный уран и допускает тотальные инспекции МАГАТЭ. За это будет снятие всех санкций. Приток иностранных инвестиций, доступ к мировым технологиям. Быстрый экономический рост, повышение уровня жизни населения. Иран, с его образованным населением и ресурсами, может стать одной из ведущих экономик региона. К огромному сожалению, такой вариант очень маловероятен. Он не для религиозного мышления. К тому же в ядерный проект были влиты безумные средства. Жалко все бросать. И пацаны не поймут — струсил, значит наш духовный лидер? Но с другой стороны просто так начать все восстанавливать очень опасно. Можно, конечно, выгнать инспекторов МАГАТЭ и в форсированном темпе попробовать обогатить накопленный уран до 90%. Затем проводит подземное ядерное испытание, чтобы продемонстрировать свои возможности всему миру. Взрыв патриотизма это конечно хорошо, но тут же последует введение самых жестких санкций, включая полное эмбарго на продажу нефти даже через серые схемы. Отключение от мировой финансовой системы. Экономика входит в штопор. Вероятность превентивного военного удара со стороны Израиля возрастает многократно, но теперь это будет удар по уже ядерной державе, что повышает ставки до предела. Израиль ведь может вообще отбросить Иран в каменный век. И никакие новые китайские ракеты, которые Иран только что закупил, вообще не помогут. Поэтому с очень большой долей вероятности будет выбран третий вариант. Иран официально не создает бомбу и формально остается в ДНЯО. Но он накапливает большие объемы урана, обогащенного до 60% (это уже почти оружейный), развивает технологии для создания боеголовки и средств доставки (баллистические ракеты). Инспекторам МАГАТЭ ограничат доступ и будут водить их за нос. У этого балансирования на грани есть много плюсов. Можно постоянно торговаться. Соседи знают, что в случае серьезной угрозы Иран очень быстро может стать ядерным. Это мощный фактор сдерживания. При этом можно избегать самых жестких "калечащих" санкций, которые последовали бы за ядерным испытанием. Иран может торговать (хоть и с ограничениями) и развивать свою экономику. А обогащенный уран будет теперь храниться не в подземелье. Поскольку все религиозные фанатики думают одинаково, то теперь его будут хранить под какой-нибудь крупной больницей в Тегеране (например, Imam Hossein hospital). Или под религиозной святыней — например, Мавзолей Имама Резы в Мешхеде (ежегодно до 20 миллионов паломников) или Мавзолей Фатимы Масуме в Куме (тоже около 20 миллионов паломников). Это не просто мечети, это гигантские комплексы с обширными подземными этажами, хранилищами, библиотеками и фондами. Не посмеете посягнуть на святое. p.s. Добавлю, что с очень большой долей вероятности Иран попытается купить ядерную бомбу — в Северной Корее, в России или в Пакистане.

Во время Первой и Второй мировых войн из китового жира добывали глицерин, который был необходим для производства нитроглицерина и динамита. Китобойный промысел стал стратегической отраслью. Остатки китовой туши перемалывали в муку, которая использовалась и как высокобелковый корм для скота и птицы и как удобрение. В некоторых странах, особенно в Японии и Норвегии, китовое мясо стало важным и дешевым источником белка, особенно в голодные послевоенные годы. Еще в XIX веке была изобретена гарпунная пушка, которую потом сильно модернизировали. Она стреляла тяжелым гарпуном с разрывной гранатой на конце. Гарпун не просто ранил кита, он взрывался внутри его тела, убивая практически мгновенно. Это позволило охотиться на самых быстрых и крупных китов — синих китов и финвалов, которые ранее были недоступны для китобоев на вельботах. Вместо медленных парусников появились быстрые и маневренные пароходы (а затем и дизельные суда), которые могли преследовать самых быстрых китов. Появились плавучие китобойные базы размером с танкер, выходившие в океан в сопровождении флотилии небольших и быстрых судов-охотников. Охотники убивали китов гарпунными пушками. Затем с помощью воздушных компрессоров туши накачивали воздухом, чтобы они не тонули. Затем их буксировали к кораблю-базе. На палубе, как на конвейере, десятки рабочих разделывали тушу за несколько часов, сразу же перерабатывая жир, мясо и кости. За XX век было уничтожено гораздо больше китов, чем за всю предыдущую историю. По приблизительным оценкам, было убито около трех миллионов китов. Популяции самых крупных видов были доведены до грани полного исчезновения — 95% всех синих китов было уничтожено. Эта бойня прекратилась уже по другим причинам. Китов стало так мало, что их поиск превратился в очень дорогое и нерентабельное занятие. Промысел уничтожил сам себя. А развитие химической промышленности (особенно нефтехимии) и сельского хозяйства (соевое и пальмовое масло) предоставило более дешевые альтернативы маргарину и промышленным маслам. Не последнюю роль сыграло и экологическое движение в защиту китов. Фотографии и видеозаписи жестокой охоты, песни китов — всё это вызвало волну общественного негодования по всему миру. Международная китобойная комиссия (IWC), под давлением общественности и научных данных о катастрофическом состоянии популяций, ввела мораторий на коммерческий китобойный промысел, который вступил в силу в 1986 году.

Почему «Моби Дик» был написан именно в середине XIX века? Дело в том, что именно в это время добыча китов достигла своего максимума за всю предыдущую историю человечества (этот сомнительный рекорд будет побит через сто лет, но об этом чуть позднее). Синие киты и кашалоты стали для моряков золотой жилой. Невероятно ценился спермацет кашалотов — воскоподобное вещество, которое содержится в огромном фиброзном мешке (спермацетовом органе) в голове кашалота. Ранние китобои по ошибке принимали его за сперму, отсюда и название. Свечи и масло из спермацета горели невероятно ярко, почти без дыма и неприятного запаха, в отличие от свечей из животного сала. Свет от спермацетовой свечи был настолько стабильным и ярким, что он стал первым фотометрическим стандартом. Единица силы света (кандела) исторически происходит именно от яркости такой свечи. Спермацетовое масло было лучшей смазкой для часов, швейных машин и ранних промышленных станков. Оно не замерзало на холоде и не густело. Спрос был огромен и он породил гигантскую индустрию. Сотни кораблей бороздили океаны от Арктики до Антарктики. Корабли были плавучими фабриками: туши разделывали прямо в море, а жир вытапливали в огромных печах на палубе. Популяции кашалотов, а также других китов (например, гренландских, которые давали другой тип жира — ворвань), были на грани уничтожения. Китов стало так мало, что рейсы становились все длиннее и опаснее (здравствуй, капитан Ахав), а цена на китовый жир взлетела до небес. Спасло китов от полного уничтожения два научных открытия. В 1840-х годах канадский врач и геолог Абрахам Геснер научился получать из угля и битума новое горючее вещество. Он назвал его керосином (от греческого keros — воск). Керосин горел чисто и ярко, но процесс его получения был еще дорогим. Настоящая революция произошла в 1859 году, когда полковник Эдвин Дрейк пробурил в Пенсильвании первую коммерчески успешную нефтяную скважину. Оказалось, что керосин гораздо легче и дешевле производить из сырой нефти, запасы которой казались безграничными. Вот как журнал Vanity Fair проиллюстрировал это событие в Пенсильвании в 1861 году: киты празднуют открытие нефти в Пенсильвании. Рынок отреагировал мгновенно: в конце 1850-х галлон китового жира стоил около $2,50, а галлон керосина стоил всего 40 центов. Не нужно было больше отправлять флотилии в рискованные экспедиции. Нефть просто качали из-под земли, а керосиновые лампы давали ровный и яркий свет. К 1870-м годам керосин практически полностью вытеснил китовый жир с рынка освещения. Китобойная промышленность, лишившись своего главного рынка сбыта, рухнула. Промышленная революция, которая создала спрос на смазку из китов, в конечном счете их и спасла, породив нефтехимию, а потом и электроэнергетику. Но в ХХ веке выжившие киты попали под новый страшный удар. Который тоже был связан с промышленной революцией. Спрос на китов сместился с освещения и смазки на пищевые жиры, промышленные масла и кормовую муку. Химики научились гидрогенизировать китовый жир — превращать жидкие жиры в твердые. Китовый жир стал идеальной и дешевой основой для производства маргарина. В первой половине XX века Европа переживала бум потребления, и спрос на дешевые жиры был колоссальным. Маргариновые заводы в Британии, Германии и Голландии (здравствуй, компания Unilever) стали крупнейшими потребителями китового жира в мире. Этот же твердый жир стал основой для массового производства мыла.

Работа с вином стала финальным доказательством его микробной теории болезней. Если микробы могут вызывать болезни у вина и шелкопрядов, почему они не могут вызывать их у людей и животных? Эта идея легла в основу всей современной медицины. Хирург Джозеф Листер, вдохновленный работами Пастера, ввел антисептику в хирургии, начав обрабатывать инструменты и раны карболовой кислотой. Интересно, что аналогичные идеи Игнаца Земмельвейса, высказанные на 20 лет раньше, не нашли понимания у врачей. Позже работы Пастера привели к созданию вакцин от сибирской язвы и бешенства. Просьба императора спасти национальный напиток привела к рождению микробиологии, асептики, иммунологии и спасла миллионы человеческих жизней. А пастеризация молока стала применяться в Европе только в конце XIX века, а в США — в начале XX века. Уже после смерти самого Пастера.

Луи Пастера обычно вспоминают при словах "пастеризованное молоко". Но интересно, что сам Пастер к молоку не имел никакого отношения. Он занимался вином и пивом. К середине XIX века Франция была великой винной империей, а вино — важнейшим экспортным товаром и предметом национальной гордости. И внезапно эту империю поразила таинственная эпидемия (это было еще до филлоксеры) Виноделы по всей стране столкнулись с загадочными «болезнями вина»: Прокисание — прекрасное вино вдруг превращалось в уксус. Горечь — появлялся неприятный, горький привкус, делавший вино невозможным для питья. «Ожирение» — вино становилось вязким, маслянистым и тягучим, как сироп. Помутнение — вино теряло свою кристальную прозрачность и становилось мутным. Эти проблемы угрожали всей экономике Франции. Партии вина стоимостью в миллионы франков, отправленные на экспорт в Англию или Америку, по прибытии оказывались испорченными. Репутация французских вин была под угрозой. Виноделы были в отчаянии, они не понимали причин бедствия, списывая их на что угодно: гнев божий, плохое качество дубовых бочек, фазы луны, электрические разряды в атмосфере. Император Наполеон III понимал, что на кону стоит не только престиж Франции, но и огромные деньги. По его поручению к делу был привлечен 40-летний Луи Пастер. К тому моменту Пастер уже был знаменитым химиком, но еще не «отцом микробиологии». Он прославился своими работами по кристаллографии и опровержением теории самозарождения жизни (знаменитый опыт с колбой с изогнутым горлышком). Пастер подошел к проблеме не как винодел, а как химик и биолог. Он приехал в город Арбуа, где сам вырос и где его отец держал кожевенную мастерскую, и устроил лабораторию прямо на винодельне. Вместо того чтобы полагаться на вековые традиции, он достал свой главный инструмент — микроскоп. Сначала Пастер изучил капли хорошего, здорового вина. Под микроскопом он увидел круглые дрожжевые клетки. Он уже знал, что именно эти микроорганизмы отвечают за брожение — превращение сахара в спирт. Это было нормально. А затем он начал исследовать образцы «больного» вина, и здесь его ждало открытие. В прокисшем вине он обнаружил рядом с дрожжами крошечные палочковидные организмы. Это были бактерии, которые превращали спирт в уксусную кислоту. В прогорклом вине он нашел другие микроорганизмы. В «жирном», тягучем вине — третьи, которые создавали слизистые полисахариды. Вывод Пастера был революционным: болезни вина — это не загадочные химические процессы и не божья кара. Это результат деятельности невидимых живых существ — микробов, которые попадают в вино и конкурируют с «хорошими» дрожжами или начинают свою разрушительную работу после окончания брожения. Каждая болезнь была вызвана своим конкретным типом микроорганизма. Пастер понял, что для того, чтобы спасти вино, нужно убить «плохие» микробы, не повредив при этом сам напиток. Но как? Кипячение, очевидно, разрушило бы весь тонкий букет вина. Тогда он начал нагревать вино до разных температур на короткое время. После серии опытов он обнаружил «золотую середину»: если нагреть вино до температуры 55–60 °C на несколько минут, этого будет достаточно, чтобы убить вредные бактерии, но недостаточно, чтобы разрушить вкус и аромат вина. Этот процесс, названный в его честь пастеризацией, стал спасением для французского виноделия. Теперь вино можно было безопасно разливать по бутылкам и отправлять в самые дальние уголки мира. Оно больше не болело. Это открытие имело последствия, которые вышли далеко за пределы виноделия. Вскоре Пастера позвали спасать пивоваренную промышленность (он применил те же принципы) и шелковую промышленность, где он доказал, что болезни тутового шелкопряда также вызываются микробами.

В чем проблема с закрытием администрацией Трампа целых научных направлений? Вы никогда не знаете, какая технология выстрелит. Для кого-то опыты с лейденской банкой могли показаться полной фигней — кому нужны эти дешевые электрические фокусы? Что из них может выйти стоящего? Но трамписты берут самое "смешное" исследование и говорят, что они все такие. На что тратятся народные деньги? Мы же все это проходили в ХХ веке. Обыватель ухохатывался над мушиной возней и всяким вейсманизмом-морганизмом. Дескать, это антидарвинистское направление биологии, которая «служит целям эксплуататорских классов». Под нож. Я рассказывал, как немцы отказались от "еврейской физики". Кому нужны эффекты Общей и Специальной теории относительности Эйнштейна? А между тем сегодня без поправок на релятивистское замедление времени на спутниках, ваш GPS-навигатор на Земле врал бы на 10 километров каждый день. Представьте, что во время Холодной войны американцы сократили бы финансирование космических исследований обсерватории Джодрелл-Бэнк — пусть вместо этого ученые отслеживают запуски советских межконтинентальных ракет. И не было бы у нас открытия квазаров — космических маяков, по которым калибруются сегодня все спутники и навигационные системы. А без них не было бы спутниковой связи, GPS, прогнозов погоды и предсказания землетрясений. Между тем, каждый доллар, вложенный в космическую программу NASA, возвращается в экономику в виде 7-14 долларов.