Мама мыслит

Не трогайте меня уроды Кричал отчаянно Олег Но непослушные уроды Упрямо трогали его

Успение Пресвятой Богородицы. День, когда Дева Мария отошла ко Господу. Но не умерла, а словно уснула. И была телесно вознесена на Небеса. Поэтому Успение – не праздник смерти, а светлое торжество. "Богородичная Пасха". Нигде не любят этот праздник так, как на Руси. Первый русский монастырь – Свято-Успенская Киево-Печерская Лавра. Главный храм Третьего Рима – Успенский собор Московского Кремля. И это не случайность. Русская земля – удел Божией Матери. "Дева Мария всячески слышит нас. Потому что в месте светлом, в стране живых прибывает Матерь Спасения", – сказал Святитель Иоанн Златоуст. А это значит, Небесная Владычица никогда не оставит Свой удел. И поможет освободить свои святыни Юго-Западной Руси – Свято-Успенские Киево-Печерскую, Святогорскую и Почаевскую Лавры. Пресвятая Госпоже Богородице, помогай нам!

Радиостанция судного дня представляет нашему вниманию НИТРОМОПСА!

Сообщение за сегодня 27.08.25 17:05 по мск НЖТИ 67201 НИТРОМОПС 3421 2250 #увб76_270825 #НЖТИ УВБ-76 логи

«То были не философы, а духовидцы». Почему русский философский поиск родил «умозрение в красках» Ответ на этот вопрос дан в отрывке из новой книги доктора философских наук Владимира Владимировича Варавы "История русской философии. Сокровенное и обжигающее": ☀️Особенность древнерусской книжности заключается в том, что в ней значительное место занимало философско-богословское осмысление Троицы. Божественная Троица – «предмет», прежде всего, богословского осмысления и живой молитвенной практики. Но Троица важна и для философии, если под ней понимать поиск предельного истока мироздания и его высшего смысла. Греческие натурфилософы искали первоначало сущего в «стихиях» воды, воздуха, огня, неопределенного «апейрона», видя в них, разумеется, не химические элементы, но принципы, согласно которым устроено мироздание. А древнерусские философы-книжники искали это первоначало в Троице. Вот и вся разница. Поэтому греки, при всем их философском первородстве, своим копанием в «стихиях» дали все-таки ложное «научное» направление в философии, превратив её в конечном счете в «служанку» чего угодно. Как говорил Хайдеггер, после Сократа произошло трагическое падение философии в здание и веру, то есть в науку и религию. А у них свои методы, стой предмет, свое видение, весьма отличное от философии. Русские же задали духовный смысл философскому поиску, который определил ее судьбу в веках. Этот поиск был одновременно и восторгом, и благоговением перед мироустройством, породившим традицию «умозрения в красках» как специфической невербальной особенности русской философии. Это были не философы привычного для западной традиции логико-рационального, трактатного стиля, но иконописцы, про которых Е.Н. Трубецкой сказал, что «То были не философы, а духовидцы. И мысли свои они выражали не в словах, а в красках». Данный тип философствования в художественных образах иконописного искусства существенно расширял философско-богословский горизонт, на Западе традиционно принадлежащий схоластической философии. В этом проявился религиозно-философский и художественный синтез как характерная черта русской мысли. Кстати, Анри Матисс, который посетил в 1911 году Москву, восхищался иконами и назвал их «первоисточниками художественных исканий». Но при этом философия не стала ни искусством, ни религией; умозрение, то есть метафизика, была первична. Книга В.В. Варавы доступна по предзаказу здесь 👉https://forms.yandex.ru/u/68823091d0468801970111e9/

Тут хочется вдогонку сказать пару слов о вендиго в массовой культуре. Мифологический образ вендиго, визуально представляемый в виде тощенькой чёрной рогатой антропоморфной фигуры, систематически эксплуатируется в массовой культуре постмодерна за пределами своего исходного культурного контекста. Ну, например, в фильмах ужасов ("Жаждущий", 1999; "И тьма была ночью", 2014), в видеоиграх ("Until Dawn", 2015; "Fallout 76", 2018), в литературе ("Кладбище домашних животных" Стивена Кинга) и Бог знает где ещё. Во всех этих случаях вендиго отрывается от исходного мифа и предстаёт как кровожадная, мерзкая, вечно голодная и неразборчивая хищная тварь. И это полностью игнорирует первоначальную функцию вендиго как социального регулятора у алгонкинских народов. Эксплуатация такого образа в массовой культуре способствует медийной демонизации коренного населения Северной Америки и легитимирует негативное отношение к ним в социуме. Более того, медийные репрезентации превращают травматический опыт актуализации этого мифологического сюжета в развлекательный контент. Особенно показательно использование образа в сериале "Ганнибал", где вендиго используется как визуальное воплощение юнгианской "тени" главного героя — Ганнибала Лектера. Здесь этот образ выполняет двойную семиотическую функцию. С одной стороны, он отсылает к европейской иконографии сатаны — рогатая антропоморфная фигура, олицетворяющая абсолютное зло. И эта связь не случайна: Лектер, как и классический Мефистофель, воплощает интеллектуальное зло, соблазняющее рафинированностью. Таким образом осуществляется кодировка "современного" пласта мифологического, бартовская вторичная мифологизация вендиго через визуальную отсылку к европейской демонологии. Одновременно с этим образ вендиго прямо отсылает к архаическому, досовременному пласту человеческой психики. Тощая, почти скелетообразная фигура вендиго отсылает к первобытным страхам голода и представлению о каннибализме как табуированном акте. Однако Ганнибал - европеец, наш современник и то, что он ассоциируется с индейским мифологическим существом маркирует экзистенциальный разрыв внутри персонажа — его "цивилизованность" оказывается тонкой оболочкой, скрывающей запредельный ужас (angst, не furcht). Тут достаточно вспомнить сюжет "Ганнибал. Восхождение", чтобы составить представление о мере этого ужаса, который побудил героя выйти за пределы наиболее радикальных табу. Но вернёмся к сериалу. Пародоксальное совмещение европейской демонологии и автохтонной мифологии не только стирает культурный контекст образа вендиго, но и воспроизводит колониальный нарратив, где "примитивное" и "демоническое" оказываются синонимичными. При этом утончённость Ганнибала хоть и контрастирует с его тенью, воплощенной в образе вендиго, но на деле она несколько маскирует "социальный каннибализм" современного ему общества: его развращённую и ненасытную жажду избыточного потребления, не считающуюся со значимостью человеческой жизни.

А мы с Кириллом Евгеньевичем наконец-то победили главу в коллективную монографию по биополитике. Или она нас победила. Даже - скорее всего она и победила, но неважно, в принципе, кто кого заборол. Важно, что мы наконец созрели поговорить о культуральных синдромах. Собственно, что такое культуральный синдром? Дэто такие поведенческие или психические феномены, признаваемые в конкретной культуре как болезненные состояния. Ну например - амок, сусто, вендиго уфуфуяне и прочие иные интересные и понятные только изнутри культуры формы реакции на дистресс. И формально их включение в международные классификации выглядит как жест инклюзивности, однако тут вот какая штука: 1) Почему-то они варьируются от пересмотра к пересмотру (в МКБ-10 есть, в МКБ-11 уже почти нет; в DSM-5 они отличаются от МКБ... Короче - странная какая-то с ними история) 2) Эти синдромы обнаруживаются и медикализуются только для культур, которые подвергались вестернизации разной степени насильственности. Это заставляет нас посмотреть на это всё с позиций вестернологии - идеи о том, что Запад представляет собой локальный, а не универсальный вариант культуры. Именно вестернологическая оптика помогла нам заподозрить в них (культуральных синдромах) инструменты биополитики (привет, Фуко!), которые посредством осуществления эпистемологического насилия патологизируют не-западные культуры. А именно - Запад монополизировал представление о пространстве "нормы" и "патологий", не учитывая тот факт, что культурно-специфические формы реакции на дистресс могут быть укоренены в онтологии региона и осмыслены как единственно верный способ проживания той или иной ситуации. Ну вот например в пространстве вестернизированной Японии Запад патологизирует культуральный синдром тайдзин кёфусё, который в самом грубом и общем виде представляет страх оскорбить Другого своим поведением/запахом/видом или чем-то иным, что может быть воспринято как "непристойное" или "неуместное". Для западной онтологии это - патология. Но для традиционной японской онтологии, фундированной в конфуцианских представлениях о нормативной социальности это смотрится несколько иначе. Но это иллюстрация, а мы вернёмся к сути. Игнорируя собственные онтологии культур (где-то очень расстроились мультикультуралисты) Запад воспринимает культурно-специфические формы проживания дистресса через оптику универсалистского понимания нормы. Он патологизирует не-западные культуры, стигматизируя их как иррациональные и используя для осуществления контроля биополитику. Причем, чем выше уровень колониальных притязаний, тем выше уровень патологизации. Наиболее жестко мы это видим на характерном для сообщества индейцев кри феномене вендиго. Изначально он выполнял функцию регулятора табу на каннибализм в периоды голода, но был переосмыслен колониальными властями как доказательство "врожденной дикости" индейцев. Однако тут не стоит игнорировать занятнейший исторический факт: эпидемии "одержимости вендиго" совпали с периодами искусственного голода, вызванного экспроприацией земель и уничтожением традиционных систем жизнеобеспечения. Это являет миру пример беспрецедентного колониального виктимблейминга, отчуждающего у травмированного право на травму, но осуждающего его за нанесение травм. И что ещё интересно - основные классификаторы не обнаруживают синдромы, ассоциированные с европейской культурой. Да, иногда выделяются Парижский и Иерусалимский синдромы, но обратите внимание - оба они искусственно переносят фокус с этничности на географическую локацию. А вот скандинавский берсерксганг или любимая сценаристами фильмов ужасов одержимость демонами - не-а. И патологизация культуральных синдромов оказывается не жестом инклюзии, а обнаруживаемым через вестернологическую оптику политическим актом. И целью этого акта является поддержание западной универсалистской эпистемологической гегемонии через дискредитацию альтернативных онтологий. Ну и подробнее об этом в коллективной монографии "Биополитические технологии власти: теория, идеология, институциональные практики". Stay tune, как говорицца

Ностальгическое философствование заборами Оно же - кредо последних пары лет

Ну или вот анекдот из детства: Чебурашка с Крокодилом Геной едут на велосипеде по обочине шоссе. Гена правит, Чебурашка сидит впереди него на руле. На посту ГАИ их тормозят. Обращаясь к Гене и указывая жезлом на Чебурашку, инспектор говорит: - "Уберите этого с руля". - "Я не Сруль", - обиженно отвечает Чебурашка, - я Чебурашка". Анекдот этот, кстати, не такой невинный, ибо имеет двойное дно. Сруль - это еще и еврейское мужское имя, одна из форм имени Израиль (см. скрин из метрички, там Сруль еще и "рядовой Сруль" ко всему прочему). И получается, что анекдот не только телесно-низовой, но и вполне себе антисемитский. Я, правда, не знаю, по каким внешним признакам гаишник заподозрил в Чебурашке семита и сиониста, но вот теперь и вы ломайте себе этим голову!

Вообще, кстати, возвращаясь к иудеям в Российской Империи, хочу сказать, что это интереснейший пласт для изучения. В силу герметичности сообщества и его бережному отношению к документам у них сохраняются крайне информативные и увлекательные метрические книги. Выглядят они так: на левом развороте книги линовка в вертикальные столбики. В столбики на русском языке вписываются день, месяц, информация о родителях, пол и имя ребенка. На правом развороте все то же самое, но на иврите. К концу месяца черта и отбивка: "итого в июле родилось 14 детей. Сие засвидетельствовал раввин Изя Абрамович". И вот это двуязычие, как по мне, очень показательно в контексте интегративных процессов евреев в структуру имперского общества. Для сравнения - мусульманские метрические книги, которые я смотрела (две татарские мечети близ Карабаша) велись строго на татарском, да еще и арабской графикой. Т.е. они были потенциально недешифруемы без того, кто знает оба языка. Ну это так, зарисовки на полях этнических и генеалогических штудий. И завершая этот утренний монолог, предложу вам то, что вы могли бы встретить в еврейской метрической книге и страшно смутиться - так непривычны и забавны для русского уха некоторые имена.