Страхи мужика

Отработали, как бесы и кони-лошади, сложнейший онлайн-проект — командную игру в Miro/Zoom на 150 человек. Лежу и думаю, как тяжко в 43 платить за работу не столько мозгами, сколько здоровьем #mygames#madnessandfear

У моих друзей в жж (он жив и вполне обитаем) есть такая литературная забава: Гусеница на sur-noname. Автор берет условия и пишет под них микро-рассказ, все они составляют гусеницу, где каждая зарисовка - отдельный полноценный «гусь». С конкурсами я пока завязал.…

Это новый сингл Tears for Fears, и, мне кажется, что это какая-то идеальная поп-музыка для взрослых людей: искусный и очень живыразительный (специальное слово, во!) клип, текст — подстать видеоряду, красиво немолодые мужчины (вот бы и мне так выглядеть лет в шестьдесят), и какая-то всепронзительная ностальгия по тому, чего не было. https://youtu.be/yUp-ujO979U #vishot

Хотел сбросить тулуп — правая отказала. Смотрел на нее, круто сваренную морозом, дотла алую, вывернутую наизнанку, ревел бы, да не было слез. Хмыкнул. Достал металлический бак с лекарствами, жгут, бабкин шприц. Набрал, матерясь сквозь зубы, четыре куба янтарного октября. И разбил вену штормом. Сел у двери, царапал ногтями краску, слоилась белыми бритвами. Смотрел, как затекает осенью рука, смеялся в тон хрустальным стонам. - Лед, — захлебывались голоса. — Лед. - А я нашел, — язык заплетался, выделывал пьяного. — Временная, беременная. За окном дрожал декабрь. Олег встал, раздирая спину о гвозди на стене. Восемь лет там висел портрет Ким Ир Сена, а теперь коричневый квадрат. Пустая стена. Перевернул календарь. И могильный вторник встал вокруг него на караул, отдал честь и свалился замертво. Олег посмотрелся в зеркало, снял с полки шапку, вывернул ее наизнанку и вышел прочь. Принимать стеклотару, не придираясь к отбитому горлышку. #писатьбольшенекому#япишуэтовосне

Письмо на грани автоматического. Шапка швом наружу Наденьшапкунаденьшапку, — бубнил Олег, прорываясь сквозь белое безмолвие. Нарочно пошел вокруг дома — налево и через поле, а не направо по диагонали через двор. Слышал хруст снега, видел его водопады, низвергающиеся в жерла его валенок. Зубами стащил варежку, перегрыз резинку и зашвырнул варежку на дерево. Дернуло ветками, но не сумело удержать вязаную добычу. Варежка упала в голые ветки кустов. Олег стянул вторую и швырнул за спину — нате, ловите. Стоял, слушая, как мороз серебрит волосы, аккуратно, но настойчиво касается ушей и голой шеи — шарф он сбросил еще в подъезде. Надень шапку, — сказал Олег, и как отрезало. Могильный вторник стоял вокруг него, бесшумный и ломкий. Был он весь как напоказ — второй день недели, без листьев и вестей, тонкий, корявый, строгий, абсолютно черный на фоне сахарной бесконечности снега. Поземка заштопала следы Олега. Стоял, пряча красные пальцы в рукавах и слушал до звона в ушах. И, наконец, стал различать хрустальное журчание их речи. - Дивно, дивно, дивно, — пели они, — Старый город ждет, динь-динь. - Чо вам нужно? — сказал, не размыкая губ, комкал пальцы в руках, мял их, как макетировочную глины, и пальцы слушались, застывали кубами и цилиндрами. - Найди временную женщину. Найди временную женщину. - Не хочу. - Лед. Лед. Лед. - А я не хочу! — опомнился, когда отшвырнул рукав тулупа, вырвал его с мясом, и холод молотом ударил в голую руку, сплющил ее, пустую, пылающую, и принялся долбить, поворачивать, выпрямлять. - Найди временную женщину, — велели голоса и исчезли. Плакал, и слезы хрустели, стеклярусом застывая на щеках. Выдохнул, пар изо рта поднялся клубом снежного тумана, замотал в тюрбан голову, ослепил. И как-то сразу оказался у двери парадной — никак иначе, язык сгниет назвать по-другому — низкое продавленное крыльцо, медная ручка с протертым до кота львом, красная дверь, красная дверь, красная дверь. Не понял, как оказался внутри, сидел на подоконнике второго этажа и рыдал во второй, целый, туннельный рукав, держал тулуп, как ребенка, надрывался над пробитым его телом, давил на пуговицы, содрогался. - Я всегда смотрела, сколь быстро они перестанут слушаться и начнут вытворять, — сказала женщина, дряхлая, как ложь, появилась беззвучно, но теперь издавала неловкое количество звуков, целый оркестр старости, кряхтела, сопела, щелкала, дышала с хрипом, шаркала. Смотрела на Кармухина, и он понял, что живым отсюда не вырваться — на подоконнике он выплакал свое имя. «До чего дорогое и тяжелое было», — подумал с отчетливой гордостью, но сам уже ввязался в разговор, как в перестрелку, запальчиво и глубоко: - Что за слова такие — вытворять? Между районами маньяк ходит, шкуру с детей живьем спускает, а вы?! Старуха остановилась, и вместе с ней замерли секундные стрелки. Изучала Кармухина, ползла неторопливыми мушиными лапами по лицу, шее, разведывала щель меж воротником, вздрагивала правым крылом носа. Наконец, отмерзла, довольная проверкой. - Перевернуться бы нам на скорости так, чтобы несколько раз через крышу, — невпопад сказала она, но Кармухин понял, это Истина сочится из нее, заметная взгляду, и приник, ловил и запечатлевал каждое слово. — А если вы не пристегнетесь на заднем, так и вовсе убьетесь. Одна в том беда, меня покалечить можете. Тело ваше бросит на переднее сперва, а потом и меня на водительском может зацепить. А ведь я сорок семь лет за рулем. Детей в школу возила. Руки моей шофер просил, но я за энтомолога вышла. Дура была. Надо было в Америку ехать. Там трассы бетонные, а у вас сейчас приступ случится. Не поминайте лихом. И приступ случился, внезапный, как прорванная плотина, водой окатило Олега —вспомнил имя! вспомнил! — и понесло, закрутило, бросило. Вынырнул из сугроба и тут же ушел на глубину, задыхаясь, проклинал тонкий свой слух. - Никогда! — плевался, слушая рев зубов, кариес разбушевался на морозе, зубы, словно рашпилем точили. — Никаких! Хохотали, китайские хрустальные колокольчики. Наслаждались обманом или пророчеством. Дома первым делом сбросил валенки, из них потекло, густо запахло еловым лесом.

Не знаю, была ли когда-то эта песня большим хитом Placebo, но я ее обожаю, ритм, текст, поток: https://m.youtube.com/watch?v=PCXRLrZpX-4 #vishot#dancetrance

Девочки из одного подъезда У одной девочки характер был — гвоздь, им она убила первого мужа, тот вздумал учить ее кулаками, но наука не пошла ей впрок, краска слезла с его лица, а ноты пробили легкие. Отсидела, выучила английский, зубрила и слушала, практиковала с двумя девицами из Норвегии, те учили ее варить и паковать, но этими знаниями она решила пренебречь, вышла, расцеловав обеих норвежек, оставила им недовязанный шарф, уехала, как огонь высекла, повторно ворвалась замуж, на раз родила двойню, мягко учила детей стоять за себя и вовремя понимать, когда кто-то хочет сломать их границы. А если дети не понимали, показывала приемы из крав-маги, израильтянка дивно целовалась и шесть лет отдала ненависти. Триста шестьдесят дней в году в доме девочки царил покой. Муж ее был сама тишина — он онемел во время бомбежки Багдада и невероятно тонко умел благодарить судьбу жестами. Еще он изумительно готовил пилав. У другой девочки родители были геологи, надолго уезжали и оставляли девочку одну, она привыкла пить портвейн и курить сигареты, однажды проснулась в окружении пустых бутылок, смутно припомнила события вчерашней ночи, отерла рот простыней, оделась, дошла до вокзала, ехала в деревню к тетке и крестила отражения в окнах: пусть меня никто не узнаёт, пусть меня никто не узнаёт, до тетки не дошла, свернула в чисто поле, легла в борозду лицом вниз, набрала полный рост земли и стала ее молить о пощаде. Осенью земля родила, неожиданно бурно и богато, перла тыква, расцвели кусты с ягодой, они воевали с картошкой и сорняками, потом там нашли нефть, поставили буровую, навтыкали вышек. Девочка об этом не знала, тлела в дурдоме, пела руками. Ещё одна девочка стеснялась трусов, майки тоже ее стесняла, хотела жить без одежды, лучше всего в озере или ручье, в тенистом омуте или под огромной белой корягой, где она собирала бы пузыри воздуха, похожие на ожерелья и браслеты, играла бы с рыбами, заплетала водоросли косицей. Вместо этого каждое утро девочка, если будни, ела два яйца с тостом, подкрашивала коричневым брови, с ненавистью натягивала спортивный лифчик — у девочки выросла объемная, очень мешавшая ей в работе, грудь — следила: ногти коротко пострижены, волосы стянуты в хвост, ехала три остановки на трамвае, шла двести метров пешком и через невысокую металлическую дверь оказывалась в ангаре, здесь пахло резиной и сыростью, девочка пила кофе из огромной кружки, слушала сигналы точного времени и клевала носом, вяло сплетничала, не смотрела сериалы по телевизору под потолком, оживала только под звуки сирены и стробоскоп крутящейся желтой мигалки, когда вся их стая срывалась к шкафчикам, они сбрасывали шкуры обычных людей и превращались в хищников, толстокожих, огнеупорных, руки находили краги и багор, ноги несли к красному, до поры невзрачно рычащему дьяволу на трёх осях, потом летели сквозь город, оглашённые, одержимые на битву с огнём. Тогда она дышала, тогда могла. Четвертую девочку похитили облака, невзрачные, мутно-перламутровые, они заглянули к ней в окно и велели отыскать что-нибудь потяжелее, желательно, острое, без лишних зазубрин, чтобы было проще доставать из тела, вот эта садовая тяпка с тремя зубцами отлично подойдет, и шило, шило — орудие царей, одевайся быстрей в плотную, но не стискивающую одежду и лети на улицу, там девочка дождалась демонстрацию, та струилась змеей, гремела хвостом, девушка нырнула в пеструю ее голову и потерялась меж атомов людей, высматривая, хребтом чуя нужных, провокаторы они были или шпионы, подселенцы или щипачи, она выследила каждую тварь до последней, толпа несла их коченеющие тела, еще три квартала и девчонка выбралась бы, но напоролась на таких же чутких и буквально следующим утром заехала в палату, соседнюю со второй, поющей девушкой. Еду им, кстати, приносила первая. Продолжение наследует спящий #девочкисодногоподъезда#писатьбольшенекому

Это очень круто (мистер Саруян идет за моей книгой): https://www.instagram.com/reel/CUvYkI2jiQG/?utm_medium=copy_link #призракиосени#vishot

Люблю наскальную живопись, странную анимацию и современную нордическую музыку: https://m.youtube.com/watch?v=K7ZqZVunCb4 #vishot

«Призраки Осени» Рецензия на роман моего друга и просто хорошего человека @Buhrun #призракиосени#рецензия «Когда долго всматриваешься в бездну, бездна начинает всматриваться в тебя»

«В библиотеке работала Глаша, росту в ней было два метра без копеек, поэтому выделили ей под книги часовенку. Работала Глаша с глухого рассвета, солнце здесь походило на звезду, злое острое нечто раздирало темно-синее сукно неба — астроном Ковернин говорил, на Марсе такое солнце — так у них и был Марс, выстуженная до костей земля. Глаша встречала солнце, прикрыв ладонью глаза, но в щели меж пальцев подсматривала и ругала по матери, по-черному, собачей мочой каждый Божий день, веруя, что чаша Его весов опрокинется и кипятком, божьей смолой обварит их всех насмерть, а она — Глафира Долинская сгорит живьем на этом крыльце, проклиная, и советская газета по пятницам напишет по ней слезливый некролог, как жаль центровую женской волейбольной команды, какая она была меткая, как дивно подавала, а еще — здесь Глаша жмурилась, нужны ей были обе ладони, какая видная у ней была задница, шла ледоколом по Пятницкой, а мужики сзади бортами сталкивались, заглядываясь на ход ее маятника. Завтракала Глаша вместе с прочими зэчками, давали пареные отруби, жрали руками, но она приспособила кусок обложки от «Моби Дика» и ела им. К девяти стояла у крыльца библиотеки и ждала, вдруг придет кто из начальства лагеря. Минут за семь тело ее, неповоротливые столбы ног, медленная колода тела застывали до той крайности, что сдержали бы удар топора с размаху. Еще минут через семь Глаша начинала петь. Гудела в ватник, натянутый на рот. Кричала от треска, с которым лопались ее капилляры. Еще минут пять стояла молча. Затем приходил ординарец Гондураса и выстрелом в затылок убивал ее». #писатьбольшенекому#магическаяколыма

Новая эра началась! Book24 начинает рассылать предзаказы, совсем скоро «Призраки осени» окажутся во всех магазинах! #призракиосени