Страхи мужика

Если долго юзать один визуальный прием, Алиса непременно окажется в стране Чу: https://youtu.be/MWRDaN4np0Y #vishot#какэтосвязано

Почему самые нежные, самые тонкие и изысканные люди так легко впускают в себя раздвоенный язык змеи, почему чернят губы, почему я считаю мат грехом и золой, зачем вам это война, что вы думаете, когда говорите: «хуй, блядь, пизда, ебаться», чем они хуже «мудака, хера, манды»? Кто определил четыре слова в ад, а остальным выдал условно досрочное? Это мужские слова или все имеют на них одинаковое право? Почему грязная ругань так хороша в постели с одними и ужасающе глупа и наждачна с другими? Оскорбляю ли я себя этой запретной, непубличной, но ликвидной, значительной речью? Почему надо учить детей материться? Почему в драке мат оружие, а на балу - позор? Кто определил уместность его употребления? Как я пойму, тварь я или правду имею? Академическими исследованиями тут не отделаешься. Расспросы в быту и поле тоже мало помогают. Люди ругаются, выражая себя, вычеркивая из себя боль и ярость, акцентируя, завышая и понижая, связывая, упрощая, вышвыривая вон, закрепляя за суждением вес и силу. Одна моя подруга, нежная, горячая, яростная сказала: «В моей семье никто не матерился. Мат - это про секс. Имена половых органов, голос акта. Стыдно говорить о сексе. Непонятно говорить о сексе». Так и живем. Ебемся на словах. Говорим на ощупь. Врываемся в драку. Нет, я не привык, как большинство моих друзей. Нет, я помню, что это - язык проклятий. Нет, я не люблю мат и не очень умею им пользоваться. Но я принял его, как Учителя. Я поклонился мату в его храме. Я отрекался от него, но был им побежден. Я ношу мат в ножнах, но постоянно готов пустить его в ход. Потому что жизнь мужика сломала меня об колено. Заставила принять путь войны. На нем сражаются и убивают. Мат - это оружие. Только частенько не я убиваю им, а он - мною. Чертов мат. Иди нахуй! #мужественность

Внимание, название четко отражает тему главы! Мужественность. Мат Материться я начал лет в семь. Все поругивались, и я как-то квакал. Помню, ползаем вокруг домика с трансформаторной будкой и выталкиваем, занимаем рот запретными сильными словами. Кукарекаем, как петухи на зарю. Кричим-веселимся. Помню, бесились и ругались. Помню, просто так швырялись матюгами, как бумерангами. Помню, как стою на песке, точно гладиатор, напротив меня Гаврилов, он моложе, но крепче, у него большие оттопыренные уши, сквозь них слепит солнце. Гаврилов бросается на меня, мы падаем, песок арены удивительно больно бьет в спину. Гаврилов сидит на мне. Ударит? Неужели? До чего же это мучительно и страшно. Когда все это закончится? Как?! Я проиграю?! Я кричу. Беспомощно, по-детски матерю его. Я подбрасываю Гаврилова ударом таза, скидываю его на землю. Мы вновь стоим друг напротив друга. У меня нет меча, поэтому я посылаю его на три буквы. Удар. Мой кулак летит ему в лицо. Солнце, зачем ты против меня? Мы кружим. Я вижу каплю крови в ноздре Гаврилова. «Кровь! - кричу я. Почему-то знаю, драка ведется до первой крови. - Кровь». Мальчишки, что стоят кругом деловито вертят лицо Гаврилова. «Дальше, - холодно велят секунданты, - продолжайте». Теперь у меня есть цель. Мат не помог. Я бью Гаврилова в нос. Прицельно и жестко. Кровь. Мне нужна кровь. Он лупит меня, пытается уронить. Прямой! Еще прямой. Наконец он начинает ревет, кровь из расквашенного носа заливает лицо. Пацаны кивают. Улица одобрила. Я победил. Меня ведет, мне стыдно, что я его материл. Это самое странное. Стыдно, что мама узнает. Стыдно, что все слышали. Но это только мой стыд. Остальным все ок. Патриции покидают трибуны. Колизей пустеет. Лет в девять догнало: некрасиво, запретно, грязно. То ли накатила волна инаковости, которую так пестовала во мне мама, то ли оперся о светлые книги, но мат я убрал глубоко во внутренний карман. Сложил вчетверо, крепко придавил гордыней и маминой укоризной, и распечатал черное наречие уже глубоко за тридцатку. Мат понадобился в бою. Нашлись ситуации, когда только он - клинок, только с ним - драка, но не руками. Вылезши на волю, мат начал меня кроить: сначала проник в художественное письмо, Стивен Кинг одобрительно кивает: «Если быть здесь хую, то члену вовек не бывать» - и прочие сентенции относительно уместности мата в текстах. Потом мат просочился в аську, переписку, чаты, он находил мельчайшие дыры, не прощал слабостей, разъедал любую броню. Я не заметил, как стал материться. Скинул белые одежды. Меня это злило. Лишало брони безупречности и интеллигентского шика: «Никогда! Материться недостойно! Мы так себя не ведем!» Я заметил, что и впрямь лишился некоего куска сила, променял спецспособность на чечевичную хуйню. Одновременно с этим меня несло на пороги агрессивности, я бился, орал и рвал путы той самой воспитанности, тонкости и такта, в которых вырос. Взрослый мир был грубее и жестче. Здесь ценилась вежливость, но удар и и мантра о трех буквах работала прямее и четче. Я много раз бил себя по губам, напоминая: «Не сука/хер/гондон/залупа!» И это была лишь затравка. Величие трехэтажки оказалось слишком велико. «Пошел на хуй!» - не просто слова. Это casus belli. Мгновенная телепотрация на поле боя. Моментальный срыв масок. Красная кнопка. Стоп-кран. Триггер, спускающий псов с цепи. После трехэтажки или расходятся, или дерутся. Чем-то мат походил на нож, только тот мне удалось оставить на обмороженном камне 2005 года, а мат засел глубоко под кожей. Что это такое, зачем нужен?

Послушал краем уха новый альбом Pain (индастриал метал от гуру Петера Тагтгрейна, который отвечает за плотный звук Lindemann) и понял, что Петер все так же может, но насколько же это однообразно (и в Pain, и в Lindemann за пределами первых альбомов — ну, ничего свежего), посему вот вам реально другой по музыке клип Lindemann, где душка Тилль сношает самого себя и вообще маскулинная альфа: https://m.youtube.com/watch?v=0YEZiDtnbdA #vishot#зрижри#dancetrance

Год ничего не слышал про Skynd, и вот новый клип. Насилие, стиль, смерть. В общем, ничего хорошего, но сделано отлично: https://m.youtube.com/watch?v=qmtUHZ1nv9E #vishot #dancetrance #зрижри

Самая любимая песня у Lorde, и только вчера я оценил, как неистово и живо она под нее двигается. Это тот самый нервный поп с женским вокалом, который максимально просто говорит со мной о чувствительности: https://m.youtube.com/watch?v=3PdILZ_1P74 #vishot#dancetrance

Немного ультра-короткой формы: «Исповедь! — кричал воришка, пока кузнец заклинивал его руки и ноги железом, — Исповедь!» — и когда священник, отирая рот и собирая в кулак крошки с бороды, снизошел: «Ну?» — воришка заплакал: «Так ведь Спаситель — это я», священник и кузнец переглянулись, кузнец кивнул: «Дольше гореть будет». Воришку распяли на цепях над северными воротами, был он обвалян в дегте, но еще дышал, хрипел: «Но Спаситель… Спаситель» — за стенами города гнила чернейшая тьма, шевелилась и злоумышляла. «С Богом», — обмахнулся крестом священник, воришке поднесли фиал с греческим огнем, он вдохнул пламень, и ночь разорвало пополам. «Добро пропитался», — расщедрился на похвалу священник. «Службу знаем», — кивнул кузнец. Сорок дней воришка отгонял тьму с севера. Иисус снял сандалии и по колено зашел в озеро, махнул рукой, мы побежали к нему с ведрами и кружками, вода у его ног бурлила, превращаясь в соляру, до Иерусалима было рукой подать, мы заправили танки, Иисус вспрыгнул на раскаленную броню, не обжигаясь. #писатьбольшенекому#япишуэтовосне#крохиблохи

Я люблю стильную дичь, сюр, упакованную и авторскую шизу, сдвинутый, но логичный в своей инаковости, взгляд на вещи. Не уверен, что это оно, но самому заценить стоит: https://m.youtube.com/watch?v=yAIuWyTE0Vk #vishot#зрижри#инвольтации

Отцына отнял от кастрюли крышку, из супа скачками и ползом устремились наружу, сбежали на стол и на пол, вытекли в окно моллюски и устрицы, золорыбки и крабы, креветки угарцевали спесиво, точно маленькие морские конки, и только аспарагус лежал брезгливо, всем видом демонстрируя отвращение к себе самому. - Нет, и в помине нет! — вынес вердикт доктор Дулинк и заливисто рассмеялся. В задней комнате, где хранилось постельное и сушились перины, скрипнула привязанными к кровати ногами нижняя половина мамы Кракова, дернулась сильнее, пытаясь освободиться, но доктор прошел обе Крымских войны и шибари знал туго, книгам не доверял, а веревку брал самую ловкую. - Что ж, — продолжил отцына, повернувшись к Краков. Оно сидело, пальцем помешивая искаженное до неузнаваемости материнское варево. Краков наслаждалось неясностью происходящего. Отцына продолжил, — нынче покажешь мне шепульдение? И Краков скусило макушку доктора Дулинка по самые почки. #писатьбольшенекому#инвольтации#куримлюдей

Немного фирменной дичи. Шепульда - Ты слишком много шепульдишь, — сказала мама за обедом, и Краков безнадежно покраснело. Слово это, незнакомое, постыдное, залезло им одновременно в штаны и спальню. Краков припомнило, что стало бы скрывать даже под судом, может быть, гипноз вытащил бы эти делишки (тсссссс, Краков даже мыслей о том боялось, заслоняя стыд картинками, как они вчетвером вытащили свои пепирры — мама Колобка называла эти штуки «петухи» — заголили «петухи», тыкались ими и сверяли, у кого пепирра восстанет сильнее и гуще, победителя этого турнира прозвали пикаринцем, и да, это оказалось Краков, уффф, вроде спрятались мысли), но гипнотизеров среди маминых знакомых не водилось, поэтому доверять она могла исключительно фактам. Выходит, где-то Краков окаралось. Отцына Кракова — доктор Дулинк как раз заскочил перекусить и накладывал поварешкой уху — единственный суп, который признавал за питательное и полезное блюдо, прочие же обзывал жирнянкой, и мама Кракова вынуждены была готовить жирнянку отдельно, тайком, ведь обе они с Краков очень ее долюбливали. Доктор Дулинк двумя пальцами выудил массивный рыбий хвост, вмиг сметал с него в тарелку все мясо, а сквозь кости посмотрел на Краков. То безмигово встретило этот исследовательский взгляд. - Любопытно было бы посмотреть, — сказал доктор Дулинк и запустил ложку в варево, широко раздувая ноздри, впитывая спирали ароматов, что струились, несомые его черпками. - Ну уж, — хмыкнула мама, видя, что вся ее педагогика бесшумно летит в тар-тары, а там говорят на иных языках, и шепульда — явно что-то хорошее, законное, может быть, даже почетное. Доктор Дулинк разломил картошку и выудил изнутри искусно спрятанную креветку. Она смотрела на Краков бирюзовыми глазками и была точь-в-точь живая, доктор Дулинк целиком засунул ее в рот и воссторженно принялся сосать и причмокивать. - Что же, — продолжила мама, успокоившись, что отцына не станет перебивать и вмешиваться, — будешь ли впредь? Краков выглядело испуганным. Отрицать и божиться — так ведь не сдержится, оно припомнил все клятвы и обещания, как молило себя перед зеркалом и продолжало. Признаться и отстаивать свое право? Краков поймало одобрительный взгляд отцыны, тот будто бы говорили ему: подростковое шепульдение — абсолютная норма, никаких защкрябов. Но поверить в это не могло. - Ай, — пискнуло Краков и в смятении чувств откусило матери верхнюю половину. Нижняя дрыгнула ногами, точно желало пуститься в народный пляс, стукнулась коленями, раз-другой, и укубыряла с кухни, точно имела где-то иные дела. Отцына с удовольствием посмотрел вслед удаляющемуся крупу мамы Кракова, залихватски опрокинул рюмку уксуса, подкрутил усы и криво подмигнул Кракову, без опыта это вышло исключительно сально, аж воздух пятнами пошел, отцына промокнул лицо бортом вышитой скатерти и поднялся: - Это надо проверить, — сказал он и зашелестел одеждами маме вослед. - Чего это ты надумало? — пробурчало виноватое и полное материниной верхней половиной Краково брюхо. — А ну, высвободи меня. Но Краков сделало вид, что не услышало, опоясалось подушками, а уши спрятало в блэк метале старой школы, и вскоре желудочный сок взял за матушкину маковку в полную силу. К вечеру крики стихли. Оба они, Краков и отцына прокрались к ужину, как лазутчики, на лицах обоих играла тайна, проступала сквозь маску загадочности, доктор Дулинк напевал, машинально касаясь ширинки тыльной стороной ладони, не то оглаживал натруженной полдневой пахотой хозяйство, не то усмирял вошедшего во вкус змия, не то проверял — не сперли ли чего крохотные цыгане. Краков с удивлением и восторгом изучало вакуум, возникший в доме на месте изъятой из него матушки. Оказалось, она потребляла неистово много воздуха и отдавала несоизмеримо мало света. Заговорщики сели по разные стороны длинного стола, свечи оплыли в неопрятные колобки, каша заветрилась, пироги черствели корочными бастионами, икра подурнела, вилки, прежде натертые до блеска, стускнели в простонародный чугун.

На самом деле, абсолютно честная и прозрачная оценка. Тем интереснее — понимать, что даже такой простой (кажется) и понятный (для меня) текст, половине прочитавших не катит. Хотя, о чем это я. Это же про понравилось/не понравилось. Гребем дальше. #какэтосвязано#писатьбольшенекому