синхроничности

великое на мой взгляд и слух https://youtu.be/oqTbgeqV4LY?si=r9oFcX-4jfDa7YLd

Брачелли, Калло и Янкилевский — корчи каприччо и метафорическое конструирование образа. Об этом говорили на вечере памяти Владимира Янкилевского в МАММ. Скоро облачу измышления в текст!

Открыли выставку, пародийную монографию о жизни, творческом пути и эманациях Тиля Уленшпигеля: от сатурналий до советского постмодернизма. Спасибо ЦВ и кураторам, Сергею Валерьевичу Хачатурову и Диме Хворостову, за приглашение поработать над выставкой.

Мне нравится романтическая концепция «безмерного учного кабинета»: возможность совершать интеллектуальное путешествие, не выходя из домашнего пространства. Москва стала таким пространством для меня несколько лет назад, что радикально поменяло всю жизнь: детство…

⬆️⬆️⬆️ "Впрочем, изучать русский contemporary art "по Ковалеву" едва ли получится. Непередаваемая авторская манера письма такова, что сухую фактографию здесь практически целиком заменяет пламенная аналитика. Ковалев всегда писал "по поводу" выставки, а не о ней, ибо, обращаясь к читателю, исходио из презумпции мобильности - мол, сам дойдет и все посмотрит <...> Читателю вооюще трудно с Ковалевым. Язык его - гремучая смсь из академически тяжеловесных фраз, навязчивой терминологии <...> и скрытых ученых цитат, к тому же приправленных уничтожающей иронией. <...> Тем не менее сейчас, перечитывая все это некогда читанное, понимаешь, что наш автор был прав в своей стилистической и идеологической беспредельщине. <...> знакомить читателя с этим [полупризрачным и закрытым] искусством и специфическим языком его описания нужно было методами шоковой терапии и глубокого погружения". Александр Панов

Несколько лет назад коллега предложила прочесть студентам лекцию о художественной критике. Постеснявшись масштаба задачи — уложить возможный объём материала в одну презентацию, — я выступил не в академическом, а в исповедальном формате. Теоретические фрагменты перемешал с рассказом о субъективном опыте художественного комментатора* и завершил рассуждением о том, что лично мне в критике кажется важным. * Да, я много ссылался в своём выступлении на этот текст Бориса Гройса, который люблю и считаю одним из важнейших по теме; если кто-то этих взглядов не разделяет, то, как сказал Гройс по иному поводу, я могу с этим жить. При подготовке в прошлом году семинара в Университете Гёте во Франкфурте об искусстве 1990-х и 2000-х годов я столкнулся не с нехваткой источников, а со специфичностью их содержимого. История этого периода задокументирована несистематически — не плохо, а именно что вразброс, в каталогах и выставочных брошюрах** каждый раз на свой манер: кто-в-лес-а-кто — закончите сами. Нередко единственным источником оказывались именно критические статьи из тогдашней прессы, время от времени выпадавшие в поиске. ** Отдельное спасибо всем, кто помогал с их поиском и сканированием — я вас всех очень люблю. Парадоксальным образом важнейшей функцией критики, по моему опыту, в исторической перспективе оказалась именно документальная. Писать об искусстве и художниках важно не только ради научного осмысления, выработки критической позиции и прочих вещей, значимость которых я не собираюсь здесь отрицать. Часто оказывается, что, не напиши о художнике именно вы — не напишет больше никто. Ваш текст останется едва ли не единственным свидетельством о выставке и работах на ней. И чем нагляднее и яснее они будут представлены, тем с большим облегчением вздохнут будущие комментаторы художественного процесса, которым не придётся домысливать суть и по крупицам выуживать обрывочные сведения. То же самое, на мой взгляд, касается экспликаций к работам на выставке. Привычная в них «пламенная аналитика» зачастую герметизирует содержание. Простое описание сюжета, физического «состава» работы, ёмкое, по касательной, упоминание географической и временной привязки и тематического горизонта стали бы превосходным каркасом, вокруг которого искушённая в сетевую эпоху публика могла бы нарастить мускулатуру интерпретаций. Любопытно было бы, в качестве эксперимента, все экспликации для какой-нибудь экспозиции ограничить 300–400 знаками и свести к чисто фактической информации о работе. Её содержание без сомнений будет апеллировать к понятным сегодня реалиям и их смыслу. Сказанное выше я среди прочего упоминал на лекции о критике, которую по приглашению других коллег читал впоследствии в разных местах. Меня спрашивали, кого из новых критиков я сам читаю, и я всем рекомендовал тексты Юлии Тихомировой — всем советую Юлин канал «Синхроничности». Когда для лекции собирал материалы о живописи Наталии Турновой, с интересом прочёл текст о ней Дмитрия Белкина на «Арт-гиде». Размышления о критике и документации навеяны рецензией Саши Панова на книгу Андрея Ковалева из «Еженедельного журнала» за 14 мая 2002 года. Ниже — фрагмент. ⬇️⬇️⬇️

И кончено спасибо огромное Валерию за интерес к такому предприятию как «быть арт-критиком в 2026 году»!

Мне нравится романтическая концепция «безмерного учного кабинета»: возможность совершать интеллектуальное путешествие, не выходя из домашнего пространства. Москва стала таким пространством для меня несколько лет назад, что радикально поменяло всю жизнь: детство проведенное наполовину в Европе сменилось маниакально оседлой юностью. И все же «кабинет» с его полочными прелестями не может восполнить радости приобщения к европейскому контексту и открытия инакового. Не будучи «на месте», оказываясь в состоянии ограниченной туристической мобильности, тяжело как следует вникнуть во что-то в мире искусства, поэтому я стараюсь читать каналы людей, прямо сейчас пишущих из Европы. Вместо рандомных переходов по гиперссылкам — фокус внимания, настроенный оптикой конкретного человека. Конечно, лучше всего выбирать проводников, умеющих рассказывать, одним из таких людей стал для меня Валерий Ледёнев, арт-критик, ныне ведущий телеграмм-канал «Дневник эмигранта». Есть и еще одна, сугубо личная причина читать этот канал: Валерий много пишет про «книгу художника», что де-факто не совсем литература, но артефакт на стыке жанров. А с литературой у меня есть история: практически параллельно я стала работать как литературный и арт-критик, причем на первых порах даже с перегибом в поэзию, однако потом литературная критика показалась мне затеей не шибко амбициозной (словами рассказывать о словах не так азартно, как словами про то, в чем их нет) да и литературная критика с точки зрения коллег и контингента то еще болото (без обид). Короче, я слилась. И все же нежная любовь к литературе сильно влияет на выбранную стезю. И безусловно интервенции художников на территорию литературы я приветствую с интересом, поддерживающим и хищноватым одновременно. И вот «книга художника» — это та химера, с которой интересно взаимодействовать, и здорово, когда об этом рассказывают так, что хочется вникать.

Точка глаза этой слонихи со случайной фотографии студента I курса Школы Родченко Ивана Онофрейчука уже который день не отпускает. Белая бисеринка в темном ромбе тени. Держит на прицеле. И точка прицела. Я привыкла воспринимать сцену фотографирования как двух стрелков, обоюдоцелящихся. Понимаете, в этом кадре нет отчаяния и боли. Хотя, казалось бы: привели зверя на съемку, в тесное помещение, вспышки. Хотя, казалось бы, слово «дыбы» родственно «дыбе». Все вводные данные мучений, а их нет. Легко было бы накрутить себя, увидев в этом кадре экстаз страданий, вменить себе сочувствие зверю. Вот только динамика этого кадра — не экспрессивное крещендо, а слоумо — созвучно со слоном. Слониха далека от изящества: прекрасное, громоздкое от дряблых складок тело ее не способно на ритмический танец, но способна слониха на порыв, в пределе своем дарующий мгновение невесомости. И вот тут слониха его поймала или, может поймал Иван, а она поддалась. В невесомости нет ярости и бессилия. От невесомости делаются легче пера фальшстены, что взмывают ввысь от одного прикосновения головы слонихи. Павильон разлетается как в серии «Обломки» Ирины Наховой. Хобот слонихи похож на щупальце осьминога, а подводный мир нам - что невесомость. Мы видим ее стоптанные ноги с белыми коронками подушечек. Читала где-то, что у слонов упругие подушечки ног, и поэтому они всегда как бы чуть летают. Вдруг вспомнилось: на исходе позапрошлой зимы сидела в машине и слушала, как художник А. рассказывал про своего любимого зверя в Московском зоопарке. Жираф. Он умер вскоре после эмиграции А., об этом писали в газете. Жирафы умирают и в качестве чучел попадают на Венецианскую Биеннале, слоны в слоумо способны к невесомости, по Дзержинску бегают синие собаки. Выхожу после просмотров в Школе Родченко я вышла на улицу со скулящей жаждой какого-нибудь чуда.

СЛАВА ППСС, ИЛИ КАРНАВАЛЬНЫЙ КОНЦЕПТУАЛИЗМ Само название выставки арт-группы ППСС «Отчетная выставка за 5 лет работы часть 1» непрозрачно намекает на эстетику концептуализма, мимикрию под бюрократические штампы, упоение ими и ласковый стеб. Впрочем, суть заключается в том прибавочном элементе, что привносит арт-группа ППСС в традицию московского концептуализма, а именно в эпитете «карнавальный». О, кто был на вечеринках, устраиваемых арт-группой, не усладится панегирическими описаниями, эйфорическими возгласами и даже феерическими фото! Как и в перформансах «Коллективных действий», цимесом таких вечеринок становится непосредственное присутствие участников, документация же котируется как отдельное произведение. Впрочем, ППСС резко меняет интонацию. Если акции КД камерны и аутичны, то праздничный размах вечеринок ППСС мимикрирует под сюрреалистические балы-маскарады богемы XX века, под вайб рилсов с аккомпанементом «Moscow never sleep» DJ Smash, под бурлеск-шоу и перьево-блесточный диско-шик поп-сцены нулевых одновременно. ППСС апроприирует эстетику всех этих карнавализированных актов и далее, в лучших традициях московского концептуализма, скрупулезно рефлектирует, излагая измышления в сопроводительных текстах (литературное качество которых стоит отметить отдельно). На «Отчетной выставке» особенно выделяется серия работ, посвященных героям российской поп-сцены: думаю, назвать их стоит «эйдетической портретной галереей» — Шура, Кровосток, Алла Борисовна и другие звезды отображены не как люди из плоти и крови, а как точные формулы их публичного образа, сконструированного как ими, так и молвой, и интерпретациями их произведений, и продюсерами — словом, судьбой. Гипнотическая Алла Борисовна, когда-то спевшая партию Сирены в фильме «Выше радуги», становится Медузой Горгоной, а лирика группы Кровосток точно описана как «кружевнозубый колобок». Наиболее близким родственником таким портретам, на мой взгляд, являются серии Наталии Турновой «Полководцы», в которых вожди отображены как аватары, поселившиеся в массовом сознании. Но Турнова работает с признанными политическими фигурами, а группа ППСС не боится заигрывать с попсой, теневым культурным фронтом. Полюбовно концептуализируя попсу, она производит поэтико-антропологические работы. Карнавальная культура — это переворот. Буквально, категория карнавальности емко описывается фразеологизмом «с ног на голову». И эмблематическим в этом смысле становится серия «Зиккураты». На холстах ритмично располагаются, наслаиваясь один на другой и уменьшаясь, образы: от детских рисунков Пепперштейна до репродукций полотен великих мастеров, от фрагмента манги до перерисованной графики Циолковского. Это зиккураты, пирамидальные культовые постройки, увиденные сверху. Следовательно, первое изображение — нижний ярус, последнее, видимое целиком, — вершина. Казалось бы, строжайшая иерархия, присущая культу и концептуализму, обсессивному и бюрократико-алгоритмическому искусству. Но вот тут, благодаря виду сверху, буквально, метапозиции, ярусы оборачиваются рамами: это последовательное оборачивание образа в контексты. Так, карнавальность становится ключом к обретению метапозиции, а значит — и к мудрости. Колумнистика, при всех ее прелестях, имеет ряд недостатков, основной из которых — ограниченное количество символов. Ведь описанные работы не являют даже треть выставки крайне продуктивной группы. Впрочем, повод читателям самим провести инспекцию арт-группы в HSE Art Gallery. Юлия Тихомирова(@notesonemptiness) для рубрики #критика 📷: предоставлено арт-группой ППСС