синхроничности

друзья, коллеги, буду рада завтра видеть вас на встрече! будем обсуждать космизм, космологию духа, современное искусство, стихи Стратановского и многое другое

«Аппарат для наблюдения пустоты и бесконечности» Чуйкова. первые дни выставки он работал, создавая рекурсию, но очень скоро заглох, поэтому сейчас в нем отражается экспозиция и тот, кто подойдёт. наверное кто-то да выбирает, что он — бесконечность или пустота, а по-моему, все очевидно. так или иначе на такое искусство (советское, российское) смотреть можно: 1. вверх ногами 2. в отражениях 3. с позиции пустоты тонкая прозрачная трубка подключает аппарат к потолку музея, подпитывает. слабая штука. проигрывает абсолютно пустотному залу в самом конце выставки, он огорожен синей лентой: do not disturb — а настоящий искусствовед всегда прыгает через ограждения и бежит к своему исследовательскому интересу аки рыцарь к прекрасной даме. в аппарате отражаются псевдообломки. посетители. сзади — занавес. универсальная иллюстрация моей складчатой теории истории совриска — чудно! да уж, штука моя, хорошая… не в оценочном плане «хорошая», а как собакам говорят, когда они гладяться подходят…

позавчера закончила статью для ЦЭМа. вчера стало понятно, что именно буду писать для Журнала. осталось доделать ссылки, но тут только усилием себя поднять и сделать, это как вылезти из бассейна после заплыва: все устало и начинает зарождаться ноющая боль в мышцах, а все равно надо сделать последний рывок. моя мама тоже постоянно тянет со ссылками и доделывает их в последний момент, нехотя. «но сделаю, куда ж я вам денусь!» — видимо семейная черта. я лежу в музеоне и пытаюсь читать «негативную диалектику» Магуна, негативное от слова нега. потому что то, что сейчас — это нега. не усталость, а просто автоматическое зевание, духота, 34 градуса тепла, кофе без молока на веранде бара, потенциальная головная боль и понимание того, что рецепт на очки действительно пора было менять. надо подняться и идти на выставку, чтобы написать хорошую — нет, как минимум отличную — рецензию. что сложного? я что, рецензий раньше не писала? тем более знакомая тема, в которой я чувствую себя свободно и спокойно. я вообще довольно давно не писала именно рецензий, кажется, последняя была именно на выставку Ники Нееловой в Центре Вознесенского. ух ты, правда давно было. а нет, ещё была уже законченная и сданная статья про выставку Видокле «Граждане космоса», ее должны были опубликовать 3 марта. мне она нравилась. может даже выложу сюда свой «астигматический музей русского космизма», действительно вышло любопытно. в конце концов выставка — это готовый нерв статьи, общетеоретические рассуждения нанизываются на уже существующее. надо только найти образ. это опять то самое одно усилие, которое нужно просто взять и совершить. встать, проморгаться, согнать негу, оставить диалектику, все такое… опять бои у ЗАЭС, но сил душевных нет даже на подозрение. негативная эстетика — это эстетика безразличия, лености душевных сил. это вот, наверное, моя самая дурная характеристика, оборотная сторона моего преимущества: «не смеяться, не плакать, не проклинать, а понимать»

ночью не могла уснуть: слушала Малера и читала книжку «Лабас. Музыка» Нади Плунгян. не отступало чувство близости предметельных дней, а может это потому что я, уходя с утра, забыла выключить кондиционер. из детства помню только один сон: про автомобильную аварию — зато отчётливо помню, как проснулась с облегчением и что-то ластилось и светилось (то ли солнце, то ли наоборот). в башнях напротив (то ли жилых, то ли ожидающих) погасли все огоньки, о которых мы говорили с мамой: «а это интересно в квартирах светится или по клеткам лестничным?» — какие там лестничные, в таких громадах лифты только. но и как это пространство ещё назвать я не знаю. что-то такое промежуточное. подумала про моих МОСХовцев: а их картины ведь здорово смотрелись бы в фильме как будто бы часть декорации, но важная. ещё живя на окраине Москвы, я как-то перепутала подъезд и минут пятнадцать ломилась по невнимательности в дверь, параллельную моей (параллельную в смысле моя была там же но на другом конце дома). в итоге опознать ошибку мне помогла картина какого-то уродского то ли кота то ли ежа на лестничной клетке. и вот такие картины-пространства, картины-сигналы, сцена ими расширяется. барахолочные картины, салонные картины, музейные картины — все дело в интенсивности заполнения пространства. каким-то картинам больше идёт чтобы вымели предметы из пространства, а другим — чтобы внесли их да побольше. щели и зазоры в развесках, занавесах. прорехи бытия, против континуальности, а вообще-то за, так как занавески никогда ровно не лежат, они ну такие, складчатые. и вот история искусства в складках, которые кажутся прорехами или прорехи/прорези, в которых сквозь нарратив проглядывает бытие? да черт его знает, я сейчас стою с переданной мне дирижёрской палочкой («ну, попробуй!») и вверенным каноном, зная, что у меня ничего не получится, а делать надо, что на выбор у меня есть: 1. изломанные жесты виртуоза-знатока 2. эффектные пасы критика-философа позировать на трагикомический парадный портрет, помню, думала во время практики: «а я же не романтический герой, я — капричос!» — в любом случае канон истории искусств я не знаю как петь и как дирижировать. свет спросонья не подскажет, но часто мелькает, когда я думаю о сложных и спорных вещах. я стараюсь избегать автомобилей и возможно буду как из новеллы Грина. господин оформитель, господин оформитель, проверьте занавес на наличие дефектов! и свет этот точно не был светом фар / это не то.

Александр Зиновьев писатель и художник. а ещё философ, формальный логик. у нас в МГУ в холле первого этажа весь зимний семестр стояла мемориальная выставка с распечатками дел против Зиновьева, его картинами, сборниками, рукописями, цитатами на баннерах. его представляли мучеником и пророком. как-то я переводила для подруги-художницы эссе Эпштейна про концептуализм и постмодернизм, «Зияющие высоты» Зиновьева (я почти уверена, что название было вдохновлено гегелевской «пустой глубиной», очень уж оно хорошо) были представлены как идеальный образчик, да и вообще вся едкая повесть Зиновьева, кичливая, насмешливая, артистическая, как и его карикатуры, делают его соц-артистом от универсума философского факультета МГУ. я проходила мимо мемориальной выставки Зиновьева с томиком Ильенкова в сумке, я тогда читала как раз «Космологию духа» и почему-то все работы Ильенкова, несмотря на их воодушевляющий тон, странно и ужасно верно ложились на хандру и ночную разговорную откровенность как-в-последний-раз. ранность Ильенкова резонировала со скалистостью Зиновьева. я впервые задумалась писать про МОСХ. мне вдруг противна стала вся постирония с ее непониманием выражения пустой глубины, с ее неумением вызвать у себя же галлюцинацию и не умением сломаться под ее тяжестью. под тяжестью легкой ноши невыразимого. (пост)ирония против той улыбки обреченного человека, обреченного на понимание того, что то, что должно случиться и лучиться своим бытием не сбылось. жизнеутверждающий пафос оказался именно там, где его не ждали, в усталости. когда устаёшь /плакать/смеяться/проклинать, начинаешь понимать. парадоксы раньше были будто бы острее и стерильнее, а теперь заржавели и чреваты заражением крови, поэтому к ним уже не тянет стольких, скольких раньше. я долго боялась подступиться, потому что происходила некая межсезоннная метаморфоза. я думала про семидесятников: «а их ведь всех эпоха погладила, только кого-то против шерсти». что-то сверкает на солнце, а что-то покоцанный травертин, меня возвращает ко второму и это о’кей.

Ольга Булгакова — живопись, пытающаяся стать бархатной. и ещё есть известняк, травертин

возникла в голове фраза: «век сложился как бумажка-оригами». подумала я и поняла, что это относится к совмоду и бумажной архитектуре. совмод, громоздкий и брутальный, но вообще-то уязвимый и уязвлённый, медно-ленточный и травертиновый, балочный и бетонный, палаццообразный и игольчатый в космос — безвозрастный. то есть я знаю, что это «хрущевское» время, но громада, поднимающаяся в воздух — это ещё и авангард. полёт в космос рифмуется с космизмом как бумажная архитектура авангардистов рифмуется с совмодом. совмод — это что-то про комод, про комод-оригами, в который сложился век бумажной архитектуры. в ящичках-номинализмах сложены произведения искусства: тут де левый МОСХ, тут де правый концептуализм… их разворашивают молодые специалисты, как будто бы ищут носки.

про Ильенкова, а вернее про его самоубийство, я тут уже писала. почему-то ночью в питерской общаге во время практики я решила пересказать эту историю своей соседке по комнате перед сном, она сказала, что ей теперь с этим жить и липко-страшно ей от этого, как грязная тайна. как убийство во время мистерии, которую тебе рекламировали как театральную постановку, где все убивают только эйдетических двойников, но жертва оказалась тождественна со своим эйдетическим двойником поэтому пали оба. это уже не соседка, это уже я так описываю самоубийство Ильенкова. Батаю бы это понравилось, мне кажется тут много общего с его «Ацефалом», собиравшемся у поражённого молнией дерева учитывая, что Ацефал это чудище, нарисованное Андре Массоном, слово «собиралось» я визуализирую как примерно Франкенштейна. не суть. вообще я хотела написать о том, что Ильенков перед сном читал партитуры Вагнера и тем, кому хотел довериться, ставил пластинки этого композитора. он его обожал, читал ноты как буквы, я представляю Ильенкова в постели в квартире на Тверской, на прикроватной тумбочке — партитуры, всюду тишина и только творится что-то, свет настольной лампы горит, нож для бумаг в столе, мир прошёл войну, от которой, подобно герою фильма Тарковского, хотел уберечь его Батай. затишье перед бурей, отложенное жертвоприношение, философия как синтез искусств. космология духа давно написана. факультет психологии МГУ принял воспитанников Ильенкова. и все хорошо, но это не затишье — это — эпицентр. исполински прекрасный мир ждёт того, что должно быть: не один, так другой философ это скажет/сделает. Москва хороша своими огнями: ночью, когда Ильенков читал Вагнера, аккомпанементом к нему загорались фонари на Тверской. Майя написала мне как-то перифраз Земфиры: Если верить ренате мы загружены в матрицу Фанари зажигаются В них сгорают комары

Маргарита Тупицына в книге про Лидию Мастеркову постоянно использует слово космизм в кавычках и не по назначению. космизм здесь — это буквально эскапистская мечта об избавлении от режима партии. второе значение: единство и целостность мировоззрение, тождество макро- и микрокосмов для художницы. космизм как течение я определяю следующим образом: мировоззрение при котором вселенная строится согласно закону, на который способен воздействовать человек (и дальше уже градации: религиозный, пантеистический, естественно-научный космизм). но главное — закон и реальность с ним взаимодействия. наверняка Кожев, несмотря на возможную религиозную трактовку моего определения, не «обозвал» бы ее теологической. согласно моему определению мощной вехой в истории космизма был Ильенков. и видимо параллельно к этому выводу пришёл Владислав Софронов, книгу которого я читаю сейчас. смешанные чувства: синхроничность и смазанность. но все же больше конечно радости. но Мастеркова! она и Кудряшов записаны в космисты потому что «о космосе», хотя тот же Чекрыгин безусловный космист, хотя небесные сферы у него в работах ещё ищи свищи. это тотальная путаница и Тупицына это понимает, поэтому кавычка. подобное было на зимней петербургской выставке в русском музее, где в космизм записали вообще все и всех, чего боялась Светлана Семёнова, говоря о размывании понятия. расширение, но не размывание — кредо номинализации.

выставка Гриши Брускина. вообще мы на неё опоздали, хоть и пришли в последний день до ее закрытия. опоздали — это потому что пришли вовремя и после бокалов глинтвейна, а на семинары надо бы приходить заранее и точно без предварительного глинтвейна. мы опоздали и догоняли группу уже в залах. меня немного вело и было конечно стыдно. а потом я сказала про пустотность одномерных Брускинских статуй, это было натянуто, но мне показалось, что самое то. мол, монтаж, строительная пыль, полые внутри белые фигуры, модели (все, кроме Алефбета). что-то типа того. не очень точное наблюдение, но оно забылось в дальнейшем разборе экспозиции. это было 8 апреля, а через день выставку закрыли. на бесконечный демонтаж. я спорила с кем-то о том, что это пока выстрелы наугад, так как выставка все же слишком явно об СССР, а не о сейчас и это все даже на руку правительству, которое может выбелиться выгодно на фоне союза. и это либо на всякий пожарный, либо неловкое апофатическое формирование канона. но так или иначе, теперь она точно демонтаж. так она до сих пор и стоит, название «СМЕНА ДЕКОРАЦИЙ» и серый цвет врат на выставку оставили как есть. прямо напротив, если смотреть с лестницы, уже закрылась выставка Семирадского. ободранный текст на красной фанере зияет белыми проблесками. я стою на лестнице между этими двумя невозможностями войти и понимаю: мой идея фикс сыграла в итоге. хотя я этого не хотела и свой промах уже признала сто раз. и пустота с укором посмотрела в пустоту и рассмеялись слоги в слове НЕНАВСЕГДА

я закрываю глаза и пытаюсь представить план экспозиции Тейт Модерн. мне это нужно для статьи, не прямо, а так, иметь в виду необходимо. вот Миллениум бридж, вот я оборачиваюсь и вижу ХХС. заново. кадр: березы у Тейта. ещё кадр: подземные аудиовизуальные инсталляции прямиком из Японии, жуткие, как аниме из 90х и ранних нулевые и настолько же уютные. ещё кадр: жилплощади сувенирных магазинов. на пятом этаже вид на патриарший мост. я писала об этом, используя словосочетание sin of non-belonging, это не то чтобы грех, скорее неудобство в невозможности легко провести точную дифференциацию, надо прилагать усилия. мне надо представить экспозицию, и я вспоминаю первые три зала довольно просто, потом временная экспозиция (в последний раз там была Ольга Чернышева). потом ничего не могу вспомнить, потом большой зал с экспозицией про удар молнии Бойса (стройка). арматура посреди зала: наискось от потолкового угла, она могла бы пробить стену. переодически я представляю, как железные лески рвутся и картины падают на пол. все единовременно. дальше опять пробелы и после уже «женщины девятой улицы». но это все конечно неправда. с реальностью российских музеев помешан тейт, который уже наверняка не существует, сколько реэкспозиций прошло с тех пор, как я побывала там в последний раз? я не обращала тогда внимание на этот кровеоборот музеев. одни картины вымываются, другие встают на их место. там было много скульптур. и не так много картин по сравнению с тем, как обычно это соотношение существует в России. и я вспоминаю то, чего уже нет и даже не грустно. просто почему-то горько.

вопрос о том, как быть одновременно искусствоведом и философом, очень долго меня беспокоил. не только в плане выбора профильной магистратуры, но и в идентификационном плане, и в метафизическом. критик наделён властью, которая интересует и завораживает: я поняла это, когда изучала «космизм гройсовского образца» и, сравнивая его с суждениями о космизм Антона Видокле, поняла что это буквально те же слова. критик не просто, подобно алгоритму, взаимодействует с рынком искусства, он сам создаёт художественные произведения, более того, живет в произведениях художников, на которых повлиял. это громадная завораживающая ответственность, которую не терпится испробовать. с другой стороны критик в масс.культуре человек априорно неудовлетворённый, с комплексом несостоявшегося творца (я пробовала писать стихи), эстет, который никогда не будет равен тому, что он обожает. так смотрят на красивых людей, так смотрят на художников и их картины. это конечно не правило, а скорее образ. критик — это власть и одновременно с ней зависимость. философ же кажется равен композитору (тогда как критик скорее ближе к дирижёру). дирижёр не может дирижировать без оркестра и партитуры, тогда как композитор собственно пишет партитуру. дирижёр может быть в то же время композитором, верно и обратное. верно, но редко. композиторы известны всемирно, для дирижёра это редкость, их знают ценители и «узкий профиль», но, безусловно, без дирижёра никуда. в детстве я мечтала быть дирижером, как Рубинштейн с картины Репина, были мечты о композиторстве. опасности философии в критике: экстраполяция «идеи фикс», «системы» на автономное произведение искусства, забвение натуры, слепота к предмету, самовлюблённость. я уже ошибалась так, на эти ошибки мне справедливо указывали. это делает работу критика интересной, это тонкая грань теории искусства и непосредственно критики. в такие моменты я очень люблю свою работу. да и вообще люблю свою работу. пишу сейчас в основном заметки, больше именно изучаю, ищу, углубляюсь, как нормальный искусствовед: ещё одна ипостась, которая стала мне интересной только в том учебном году. мне нравится идея о том, что знаточество, интуитивность, новаторство, резвость мысли, внимательность к материалу и энциклопедизм должны сочетаться в равных пропорция для написания текста. сложно, но можно. редко, но метко.