синхроничности

то, о чем я писала долго, потому что все не могла сформулировать, нашла у Пуссена. это «смерть Германика», но принципиальное мне тут он и многие другие после него будут воспроизводить еще много раз. речь о мотиве растянутой ткани, драпировки, на фоне которой происходит основное действие. историю искусства я представляю не линией, ни ризомой, а полотнищем, занавесом со складками, которые переливаются при каждой интеракции с ней. мне принципиально важнейшее свойство драпировки: складчатость. ризома и линия предполагают равномерную распластанность по поверхности, равноудаленность от взора наблюдателя, прозрачность и открытость для фиксации. драпировка предполает вершины и низины, которые меняются местами при ситуации «расшевеливания» ткани. история искусства континуальна, оттуда невозможно что-то убрать искусственно, это можно лишь спрятать. прорех нет и быть не может. прореха — иллюзия, введение в заблуждение. спрятанное оказывается на виду при грамотном воздействии (см. советский андеграунд).

но причем тут Пуссен? дело в том, что занавес должен а) скрывать нечто б) быть фоном для чего-то мы говорим об искусстве, а сегодня совриск явно имеет в виду всю свою подоплеку, то есть историю искусства. тот самый занавес. искусствоведы разворачивают драпировку и становятся по бокам, наблюдать, пока на фоне бархата разворачивается художественное действо, которое вскоре и само растворится в занавесе (как статуя Македонского в работе Ольги Тобрелутс). действие непременно происходит на фоне драпировки. мы прячемся в складках, пока мы там в безопасности.

небо сегодня было светлое и было солнце. с утра родители были дома — оба. был ещё запах кофе и чистоты. и играло радио на британской волне. гуляя, я думала о небе нерусского мира, которое стоит над людьми, которые звонят мне и прорывают глухую пленку преддверия страшного юбилея. трель звонка продирается через заложенные уши. в тот день небо было белое и оно заволокло весь вид моего окна — я видела только белый-белый день. и потом уже только сообщения. люди, командированные в нерусский мир (германия, италия, франция, англия), говорят с более гладкой интонацией, чем я. небо над постукиванием чашку о блюдце, небо над мейсенским фарфором, небо над пифагорейской квинтой, небо над студенческими забастовками. часы на башне ГЭС-2 Ренцо Пьяно стилизовал под псевдорусский стиль, вернее, попытался оставить все как было в начале XX века. но он сгладил углы и прогнал тени, создав прецедент белизны вопиющей. вместо циферблата он поставил проекцию зацикленной стрелки. уроборос времени. чудовище одного дня. от заката до рассвета под стеклянным мутным колпаком. я поэтому боюсь юбилея — болезнь белизны и зацикленной стрелки. у Кровостока: «война все делает ясным, даже то, что до тупости тускло» — а потом тускло так, что туман в горле заедает и кашель не проходит второй месяц. воздух в феврале колкий как глухое стекло. у меня стоит одна и та же мелодия на звонок будильника и звонок телефонный

Пятнадцатый номер «Флагов». С эпиграфом из Мей-мей Берссенбрюгге (пер. Ивана Соколова): «Мы и теперь проскальзываем в тéни своих пожитков, куда день за днем уходит наша энергия» → Стихотворения Артемия Старикова, Андрея Таврова, Артёма Ушканова, Дарьи Даниловой, Галины Ермошиной, Нико Железниковой, Ульяны Барановой, Вероники Головановой, Григория Стариковского, Софьи Дубровской, Ивана Фурманова, Ивана Барно, Ивана Ахметьева, Артёма Верле, Александра Малинина, Аси Энгеле, Варвары Недеогло, Андрея Филатова, Егора Зернова, Ивана Соколова, Сергея Сибилёва → Хроника сновидений Анны Тарасовой → Проза Леонида Шваба → Стихотворения Хорхе Луиса Борхеса в переводе Павла Грушко; Нурит Зархи – в переводе Гали-Даны Зингер; Роберта Крили – в переводе Ирины Машинской; Рийяда Ас-Салиха Аль-Хусайна – в переводе Кирилла Корчагина и Ксюши Кашинцевой; Эрси Сотиропулу – в переводе Павла Заруцкого и Катерины Басовой; Клода Руайе-Журну – в переводе Кирилла Корчагина → Заметка Максимилиана Неаполитанского памяти Софии Камилл, эссе Лизы Хереш о новой книге стихотворений Гали-Даны Зингер; эссе Татьяны Грауз о новой книге стихотворений Владимира Аристова → Статьи и рецензии: о зине Егора Зернова «ВЫЖИГАНИЕ» пишет Илья Морозов, о романе Руслана Комадея «Крым-тупик» пишет Юлия Тихомирова, о книге Лин Хеджинян «Моя жизнь» пишет Ксения Дударева, о поэме Эрси Сотиропулу «Человек за бортом» пишет Софья Дубровская, о книге стихотворений и переводов Веры Марковой «Пока стоит земля» пишет Ника Третьяк, о Михаиле Ерёмине пишут Лиза Хереш и Владимир Кошелев → Заметка Викти Вдовиной о сборнике «Растяжение» и разговор Лизы Хереш с автор:ками и составитель:ницами сборника → Пьеса Зухры Яниковой → → → Пятнадцатый номер «Флагов» → → → Поддержать журнал донатом

Мое эссе о романе Руслана Комадея в журнале «Флаги»

миры Таисии Коротковой могли бы населять персонажи Валентины Кропивницкой. я не о темперных работах, а о полотнах, боюсь ошибиться, и туши. чтобы добавить колебания, я бы оставила чудиков Крапивницкой в графике. шероховатые жители в лесах, въедающихся в поверхность, на которой они написаны. эта инородность будет не отталкивающей, а взаимопитательной. нет, глянула щас, это фломастеры. тем лучше, впрочем. они еще и специфически пахнут, у меня точно был опыт въедливости. оказывается Николай Сукоян, автор проекта Новой Третьяковки, ее родственник. не то чтобы я верила в то, что подобное передается по наследству, но я видела в ее рамированных зарослями зданиях, в цельных анабиозных руинах Новую Третьяковку. я живо представляла НТ покинутой орбитальной станцией, место, где я вначале надеюсь просто переконтоваться, а по факту останусь на вечно. Крапивницкие чудики - это не что иное как тихие капричос (пост)советских времен. бродят меж каннелюр-лиан колонн совмода. ластятся к скамейкам и смотрят на графически расчерченные фламастером деревьев небеса. белые-белые дни. заросли-рамы были у Билибина, оттуда прямой цитатой попали к Комару-Меламиду, а теперь вот так: герметичное пространство, а дышится в нем спокойнее, чем вовне. там больше воздуха, чем в полотнах, которые копят пыль (пыль важный элемент как шпалер, так и плащаниц). зараженный фломастером въедливый воздух, в котором нормально существуют карандашные капричос - а вот вам и реальность. токсикомания, которая становится нормой, зараженный воздух, а мы тут живем. гуляла по территории Музеона и слушала песню АИГЕЛ со словами "моя жизнь поломалась и не сделать ниче с ней" - с такой довольной улыбкой пропевается строчка, смакуется фраза, ну да, такова жизнь, ну а вдруг это судьба у меня такая? "сколько божьей росы в этой речке холерной" - несметное количество. головой понимаю, что эту школу надо пройти экстерном, все, кто говорят так, в сущности правы, нельзя долго дышать таким воздухом, втянешься. нельзя разбирать на составляющие конъюнктуру, бюрократию и фашизм - закончишь в кащенко. все, кто так говорят, правы. но мы живем и нам с тобою повезло назло! смотрю на свою руку и вижу прожлики-штрихи: я в здравом уме и понимаю, что карандашные штрихи легко стираются. протираются. с ними протирается бумага, простирается горизонт будущего: линяет ткань, становистся тяжелой и набухшей, все идет к разлаганию. к гниению. гниги вместо книг. свидетели блять незримого и несвидетели зримого. холщевые плащаницы, токсикомания на третьей парте, выставка секретики. сомнамбулические капричос. слишком все это затянулось.

говорили с коллегой про снобство, ультраснобство и метаснобство. было бы здорово, напиши художник тройной портрет а ля «три возраста», только «три уровня снобизма». но вот сейчас я хочу экспериментально описать акт снобства. место действия: «кафе» на четвёртом этаже нашего университетского корпуса. сложно назвать это место кафе, это столовка, но камернее и аккуратнее, корректнее того, что называется столовкой на первом этаже. меня отвращают запахи еды в ее смешении. и еда в ее смешении. на тарелке должно все лежать отдельно. а лучше в разных тарелках. столики должны быть сильно отодвинуты друг от друга. я прижимаю к носу надушенный рукав свитера. на столе: чашка чая, пакетик от чая, книга «эфемерный музей» Френсиса Хаскелла, телефон, чехол от наушников. три пустых стула, я на четвёртом. в «кафе» битком. У всех столы ломятся от подносов (просится: яств, но от картин Снейдерса такого плана не тошнит, они всех безсмрадные, все уходит в глаза, все становится внутричерепным давлением). стулья заранее ломятся от того, сколько желающих на них сесть. люди проскальзывают глазами по поверхностям «кафе», ища место, а со мной никого нет. но почему-то они не проходят вглубь пространства и не видят сущность пустоты окружающей меня. они видят кого-то на трёх стульях рядом со мной? там есть кто-то с точки зрения наличия поверхности? я слушаю мадригал Монтеверди: «амор, амор, амор» — в паузах и цезурах в уши и в нос заплывают сальные запахи, липкие цвета. ничего этого нет в музее. если бы мне сказали, что истина белая, я бы поверила. стерильно-больничная или меловая, выжженная или матовая. истина не может быть в вине, от вина остаются мерзкие пятна на скатерти. весь мой мир эфемерный. со мной рядом сидят разве что Македонский-Персей и Кампаспа-Мария с картины ван Хахта с цитатами Рубенса. короче, они эфемерны, а потому никак не могут раствориться в воздухе и дать место людям. место рядом со мной. дать им выдернуть меня из моего счастливого герметичного мирка, где трактовка всех реальных событий автоматически переводится в комфортную мне знаковую систему. в этот мир в какой-то степени хаос может внести только тот, кто владеет этой знаковой системой, чья монада сливается с моей, чьи складки продолжают мои и наоборот. я говорю с теми (и о тех), чьи складки одежды меня интригуют: как оно так легло? как так выворотно строчится его речь? как она так поворачивается на каблуках? как его очки столь примечательно бликуют и при этом не отгораживают глаза ширмой отраженного света? все это красноречиво. мир деталей, которые надо уметь разговорить. я разговариваю детали, хотя это мастерство ещё далеко у меня до совершенства. никто не садится рядом, хотя мест уже нет. вообще-то это до слез обидно. я чередую: мысль по делу, мысль о том, что я одна. переливы измышлений бликуют. садятся рядом с моими однокурсницами. с тем стремным парнем. пустота со мной. их еда твёрдая, их сумки твёрдые, их разговоры я брезгливо трогаю подушечками пальцев и они твёрдые. поэтому растворяются в воздухе и дают место сесть рядом. мои эфемерные персонажи, мои друзья, мои собеседники, моя детективная история, мое конкретное задание, моя дисциплинирующая тема, мой телефон, на который приходят уведомления — строящие мир, в котором мне хорошо. я требую и умоляю выдернуть меня, болезненно протащить меня за руку в маленький зазор, который открывает из монады вид на весь мир. зазор прищемит мои пальцы, мои пряди, мой язык, мне не понравится — но я хочу, чтобы кто-то вынужденно присел рядом. потом я вернусь на круги своя, но мне надо, чтобы кто-то предпринял эту попытку, пусть и вытолкнутый тесным воздухом в пространство моей вопиющей и наглой, борзой пустоты. амор амор амор. зазор в песне — цезура. маленькая пауза бездыханная. я дышу через рот чтобы не чувствовать запахи, расслабляться можно только когда нос оказываются у чашки чая — чайный запах это единолично и конкретно. это не вызовет мигрени. это я люблю. пора на пару. я выхожу из «кафе» к кафедрам, петляю по прямому коридору. никто ничего не заметил. ничего не произошло. так и должно. это снобство или ультраснобство?

объема-то и нет. они наползают друг на друга, давят друг друга, потому что им некуда отступать, они только тут, аппликация без личного пространства, давка на ходынке. бахвальство вихрей тут способ отвоевать себе чуть больше пространства на плоскости, не быть задавленным сверху и спрессованным снизу. в старых шпалерах все одномерно, а потому кровожадные сюжеты продублированы композицией: ты или тебя. чьи завитки отобьются? бой даже в размеренных сюжетах, бой на уровне природы, на уровне когтений трав и цветов, предметов и зверей, дыма и ткани. так или иначе им дышать нечем от пыли.

я люблю шпалеры. их вычурную приглушенность, их втягивание пыли в себя, их тяжелое колебание, то, с какой величественной неохотой они идут складками, то как они мельтешат и фонят линиями и черточками, стоит подойти ближе. шпалерные звери зачастую безумны: их пасти в вечном пенном напряжении, их шерсти взрыхлены фактурой. фактура заставляет рябить все пространство, но это не телевизионная, а величественная, апокалиптические рябь. это рябь каната (кантата), по которому сжигают верхний слой кожи ладоней. я любила шпалеры ещё с того времени, когда смотрела на дрожание и слушала дребезжание зажатой между пальцем и краем парты линейки. примитивный музыкальный инструмент. не размеренное колебание, а драматургия складок, даже не складок, а их следов: выглаженных, выровненных, потенциальных, зачаточных… уже всегда выцветшие, взамен набравшиеся пыли, хранящие древние сюжеты, где ещё есть «глаз за глаз зуб за зуб», где красноречив, а не тавтологичен язык завитков. вихрь внемли вихрю.

в пушкинском, в гмии, идет выставка "язык всевозможности". пестрое мартеновское, обаятельное, без восторга, но в общем приятно. но есть там видеопанно Андрея Сильвестрова про музей. длинные плавучие кадры составленные по принципу залов-метоп разделенных колоннами-триглифами. внутри залов, проплывающих мимо нас, стоят музейные сотрудники. многих я знаю по именам. с кем-то у меня безнадежная ссора. кого-то я притаенно уважаю. кто-то первый здоровается со мной при встрече. они машут руками, кланяются, заведующий научным отделом отдает честь. они проплывают мимо, их поглощает край/предел/обрыв стены, потом они непременно вернутся с другой стороны. зрелище, напоминающее фон триеровский пролог к "меланхолии" под Тристана и Изольду Вагнера. просто и изящно, создает на самом деле очень сильное и восторженно-гнетущее впечатление. при всей плановсти самого видео ощущения дребезжащие. движения замедленны, будто бы они двигаются в жидкости, внутри эмали, помещенные в медальон, в воспоминание, в сувенир, их пережевывает видеолента. триглифы-метопы схожи с кинолентой своей ритмикой, движение подчеркивает их сходство. с потолка не падают птицы, не падает свет, не падает небо, в музее мы все еще в безопасности, но нечто апокалиптическое в этом зацикленном приветствии-прощании музейных работников есть. монументальное, как барочные росписи церквей, но до жути лаконично. я контрабандой проношу из прошлой минуты в новую то промежуточное и диссонансное чувство, которое вызывает панно. тяну впечатление, смакую его. была на двух выставках совриска. нечего сказать. но панно делает со мной что-то, что делает гениальная музыка. я почему-то долго была уверена, что панно сопровождала музыка, но я отчетливо понимаю, что это не так, что там были только музейные звуки (и то не настоящие, настоящие музейные звуки в запасниках). оно само звучит.

"живут, господь их сохрани, в музее мглы богоизбранной" - это из Кривулина, я отстраненно повторяю ее периодически и в разных обстоятельствах. вот у забитого бетоном входа в тоннель метро "курский вокзал", заплутав после афтепати и проходя через винзавод к вокзалу и станциям. никогда не темно, никогда не мгла, всякая снежная полянка разворошена задолго до меня, всюду жизнь. картину "всюду жизнь" я не очень люблю, потому что название лучше. а если название лучше (а не конгениально), то это не очень хорошо. так вышло и с "ненавсегда" (и рассмеялись слоги в слове ненавсегда). и так вышло с "великой пустотой". назло ресентименту и плачам и палачам я провела конец лета как в начальных клиповых кадрах "великой красоты" Соррентино. и это было более пустотно, нежели та выставка в руартс фондейшн. Горичева, Вейль - да мало ли кого можно припомнить к теме апофатика/женское. но нет, Фрейд. печальное. это же парадокс: мне, как критику, следовало бы поиметь больше тщеславия и желания перегнать произведение текстом. обхитрить, обставить, обольстить. я вроде как должна болеть за номинализмы, мы же якобы на одной стороне. а я встаю на сторону картины, поддерживая хрупкое равновесие порядка слова и образа. слова и вещи. гетеротопии: глоссолалия, выведенная на запотевшем зеркальном стекле - вот образ слова в романе "крым-тупик". когда мне приходится влезать в шкуру литературной критики, я делаю все наоборот: образы для слова, а не слова для образа. "...господь их сохрани в музее..." - в первый день нового года я ходила к анфиладе новой третьяковке и меланхолично бродила сквозь. сквозь смотрели статуи и сковзняк. сквозняк в зазоре между словом и образом, выстраивать заборы с зазорами, выстраивать решетки, играть в решетках в крестики-нолики, а потом переворачивать и в морской бой. всякие метаморфозы с листком бумаги. пауза кауза роза и кое-что на бумаге. на первом курсе вместо конспектов я вырывала листки из тетради и делала бумажные самолетики, иногда записывая запомнившиеся термины на них, пускала свою самодеятельность по аудитории и они кулем падали в кого-нибудь из сидящих рядом. иногда мне подыгрывал сквозняк. недоигранные шалости, недоигранные, как этюды Черни, потенциально бесконечные, потенциально вздорные. "живут, господь их сохрани..." - живут, куда они денутся. живут в угадайках, выжженных проекторных интерпретациях (Кривулин обращал внимание на журнальные репродукции, мой соратник), в запасниках, живут в моей памяти. устроили с удобством: слепки, репродукции, редкие оригиналы, выцветания, плесень, покоцанные, зализанные взглядами, тянущиеся сквозь стекло к пальцам протянутой руки, подлоги, истины, перерисовки, этюды, графика под глухим стеклом графина, залитая формалином, вот живые (ведь есть же всюду жизнь!), вот чучела, вот кунсткамеры, эфемерные встречи, разговоры и вопиющий материализм. "в музее мглы богоизбранной" - спокойно, это же как в Эдемском саду. а салоны, дело женское, низвергают в пучину света и своевременной современности. озаряют полуденным бестеневым раздольем, той самой минутой без теней, за которую надо успеть обдумать все, блаженно живя в мире без сомнений. в мире хитроумного идальго Дон Кихота. в мире рыцаря оленя. в мире пионерской отваги. а потом обратно, лечить роговицы от ожогов - в музей богоизбранной тьмы.