синхроничности

заметки на полях: 1. феноменологи нищие феноменологией 2. Ding oder Sache selbst? 3. мудрость доступна всем — софистика, а философ типа должен думать, что философия она для избранных, но это вообще-то не так, тот же Кожев в «философии и феноменологии» говорит о том, что истину может достичь любой человек в трезвом уме и твёрдом создании, иначе — это озарение, откровение и вообще теология, что не является философией. позиция кожева мне близка: истина и мудрость, ответы на вопросы доступны всем _теоретически_ как возможность, но не все ею пользуется. обставить бытие так, чтобы пользовались 4. обставить бытие как обставить квартиру, взять мир как субъект / взять мир как дизайнер. снять мир как на камеру / снять покров обычных вещей как снять одежду. 5. сходства и различия «сдвига» и «поворота» 6. Рахманинов «и то счастье в сирени живет» 7. пропагандистская история про то, что Байден назвал Путина «мясником», а Буча схожа по звучанию с «butcher» — Задорнов и Хайдеггер 8. Хайдеггер радикализировал Гуссерля: не просто описать сами вещи, не просто добраться до них, а быть с ними, со-быть. со-в-пасть, пасть в вещи, в пасть вещей!

Жижек, будучи свидетелем по делу Доксы (журнал) сказал, что нам нужна докса (имея в виду «расхоже мнение» или же просто «мнение»). но что делать, если философия становится доксой? собственно у Платона: философ любит вещи и истину вещей, тогда как софист любит своё мнение о вещах, фило-софия и фило-докса. сделать своё мнение расхожим мнением — вот задача софиста, буквально сделать свою доксу настолько любимой, чтобы она стала всеобщей. с другой стороны у нас есть пара-докса. пара — это некоторый сдвиг, отклонение и нарушение. причём не отрицание, а именно отклонение (отрицание — это иная полярность, негатив, негация), то есть внутренний shift. пара-докса — это не отрицание расхожего суждения, это сдвиг внутри него, добавление в него собственно отрицания, но именно добавление, а не попытка уйти вовне. парадокс — это введённая в организм инфекция отрицания организма. искусства парадокса — это искусство сдвига. истинное искусство, философское искусство — это искусство парадокса в смысле заражения доксы. искусства молчания. искусство парадокса, любовь к истине и любовь к парадоксу. нам нужна парадокса.

ночь была странной. не заснуть. в какой-то момент бросила все попытки и стала просто читать при свете лампы мифогенную любовь каст, вскоре переключилась на Гегеля, потом сверялась с Кожевым, временами волной накатывала (до шума в ушах) необходимость написать абзац-другой нового текста, тогда я вставала, подходила к столу и печатала стоя, причём мысль сесть на стул мне даже в голову не приходила. потом ложилась опять, потом вдруг вставала и в исступлении печатала. про партизанские отряды художников-кефалофоров в подмосковных лесах, про исчезающий медиум молчание, про то, что желание пожрать предка может быть истолковано как желание Желания, то есть желание быть признанным, про Ацефала на гербе РФ, про… короче, много и припадочно, отрывисто, но в периоды печатания до ужаса методично (даже не болела спина от долгого стояния). странная была ночь, я коротко уснула в пятом часу утра.

в мифогенке есть занимательный фрагмент: мол жизнь каждого суть рассказ, где адресат заранее известен, но в какой-то момент адресат может поменяться, а во время этой смены образуется отсутствие, выраженное в путаности рассказа, невнятности, муторности, несовпадения и все такое — собственно это и происходит с историей с Дунаевым (главным героем «ортодоксальной избушки»). но рассказ же читаем мы, черт возьми мы! то есть мы суть пустота в момент перехода, так как адресат рассказа жизни Дунаева мы, а с ним происходит потеря адресата и смена жанра (прямым текстом сказано). вот такой вот канон (пустотный!)

у одного критика прочитала заметку в тг-канале, мол, русский язык издох, все бумажное теперь фальшивое, а настоящее — только сводки с войны. в моей семье по женской линии все не уважают льва толстого: бабушка за то, что он бил жену, мама за компанию с бабушкой, я за не очень интересный язык и за фразу о том, что все счастливые семьи счастливы одинаково, а все несчастливые семьи несчастливы по-разному. это не так, как минимум я выучила очень важное: о счастье я могу писать постоянно, высвеченные счастьем предложения впитывают смысл, оставаясь при этом прозрачными, счастье моей семьи было и есть абсолютно странным (ни истории семьи, ни биографии родственников, ни привязанности, ни драмы, ни секретов, ни изгоев, ни любимчиков — ничего и в то же время все, что нужно для счастья). так вот, иллюзия того, что несчастье рождает разнообразие, оживляет язык, питает творчество, опасна. не исключено, что все те стихи о вов, рассказы, романы, речи, воспоминания, которые я читала в школе и слушала на линейках, совершенно искренни. но они одинаковые, серьезно, я перестала различать их довольно быстро, это один из исследователей назвал очень красивым словом «суггестия», я называю это сгустком мельтешений. критик сказал, что наш язык издох из-за пропаганды. в его логике я изначально (с 6 лет) не имела права даже начинать заниматься философией и теорией искусства: мой язык рождён в самом сердце пропаганды, плоть от плоти, я читала Виттгенштейна и одновременно слушала про осквернение памятников бандеровцами, я писала на полях Бодрийяровской книги после утреннего гимна России. и одно невозможно без другого. рождение красоты у одного известного французского поэта в «озарениях» плотское, с прожилками, довольно неприятное, телесное и виденческое одновременно. именно так рождается язык, так живет философия. живет, уважаемый товарищ критик, а не копирует западных коллег, живет и отвоевывает право у своего носителя (автора) быть собой, а не писать правильные деколониальные статьи на английском языке. в парадигме товарища критика я запятнана изначально, но в моей парадигме — мой язык такой, теперь уже наш язык такой, он явил себя вместе с контекстом, что вышел из берегов. раскрыл себя. по поводу раскрытия заметка на полях: из недр Хайдеггер доставал негативность, в попытках найти исток он натыкался на ничто, а в России Ничто проигрывает Пустоте. что дальше? надо думать, что дальше с этим делать.

периодически я думаю о боли: буквально, о физической. когда у меня что-то болит, я описываю боль, фокусируюсь на ней и отстраняюсь от себя. боль становится гигантским органом, который меня поглощает. более того: мне нравится это, в определённым смысле это растворение, чувство, которого я достигала в своих размышлениях о государственной тотальности и о пустоте. вот боль формируется внутри живота, вот отдаёт в поясницу и спину так, что я выгибаюсь, меня трясёт, вот она стреляет в бровь, какой-то сгусток формирует в шее и идёт к затылку. все тело — боль, боль поглощает все и оставляет мне только две возможности: чувствовать ее и описывать, писать. пока я пишу, я живу, пока я живу, я испытываю боль, могу ее испытывать, пока испытываю, нахожусь на пике жизни. а потом либо обморок, либо утомление, когда нет сил ни на что, кроме как на смотрение и ленивую фиксацию происходящих вокруг действий. до следующего приступа. забавно, как физически ощущения соприкасаются с работой философа и теоретика. мне было плохо в галерее, я помню, как я слонялась по третьяковке, а потом, пока ехала в метро, упала в обморок от боли, ассоциативный ряд: боль, пик витальности, острия, картины, музей. тело хорошо помнит, я так сдавала этюды на зачетах по специальности в музыкалке: ни о чем не думать, ни мысли в голове, просто довериться рукам, мышечная память, не думать об этюде. а сейчас я пишу слова и я думаю о том, что пишу, более того, как я пишу, мои мысли скорее о «как», а не о «что». я чувствую тело только когда оно болит, оно кажется значимым только когда болит, как хайдеггеровский инструмент, как музей. почему музей? потому что музей это как раз и есть хайдеггеровский инструмент, он жертвует собой ради презентации искусства. музей это и жертвенник, и жертвующий и сама жертва. музей пустотен. состояние боли помогает мне приблизиться к состоянию пустотности к состоянию музея, можно сказать так, да.

она права, а я ошибаюсь, она ошибается, а я права — это по поводу моей статьи «С позиции воскресенья» и книги Дарьи Серенко «Девочки и институции». обе работы вышли на одной неделе и посвящены, грубо говоря, одному и тому же: взаимодействию с государством. обе мы были прямо вовлечены в индустрию создания художественного гос.контекста: Дарья Серенко работала в выставочных залах Москвы, я училась в военно-патриотической Гимназии, была вожатой в военно-патриотическом лагере. она — в парке культуры, я — в парке победы. она нежно, трепетно рассказывала о девочках-работницах, деанонимизируя труд. я экстатично фиксировала подземные анонимные силы, неважно, что за люди работают в этих институциях, важна энтелехия! она, несмотря на всю нежность, горько ненавидит государственные институции. я не умею испытывать ненависть, я не умею испытывать горечь, не умею в принципе долго чувствовать, поэтому государственное для меня способ познания и приобщения к какой-никакой тотальности. она фокусируется на живых людях, мне интереснее молчащее множество, она умеет плакать, мои глаза слезятся от зевков в очереди, она знает, о чем говорит, я знаю, о чем говорю, она права, я ошибаюсь, я права, она ошибается…

сходила на выставку Маркуса Люперца в ммома, вернее сходила ещё раз, так как была там пару месяцев назад. решила сходить, помня о том, что Люперц прославился благодаря своим провокационным работам с элементами фашистской символики. короче, я сходила туда, чтобы развеять миф о том, что теперь такие картины воспринимаются так называемой жизой. и правда, увидев отдельные его картины, я вспоминала отнюдь не о войнах и парадах нацистов — я ищу не символичности а синхроничности — скорее о вещах более тонкого и жутковатого характера: например, во втором зале ммома находится картина Люперца с антропоморфным существом в маске с длинным носом. меня прожгло напоминанием о рисунках Александры Новоженовой. я ее лично не знала, но от ее рисунков мне так плохо, что я готова смотреть на них постоянно, они не выходят из головы: округлые формы, законченные линии, гладкие поверхности, жутковатые ранние диснеевские мультики, пластика выворотных конечностей. как можно так рисовать круги? я люблю то, что мне недоступно, то, что мне закрыто, что я никогда в жизни не повторю, просто потому что я не такой человек. я никогда так не смогу рисовать, нет во мне странного слома, дающего возможность рисовать такие законченные и выворотные круги. короче, Люперц из той же оперы. заигрывания с тоталитарной символикой мне понятно, я знаю, как это, могла бы повторить (ха!), но некоторые сочетания цветов: зелье колдуньи из мультиков и подмосковная грязь (последнего он точно не видел) — вот что доводит. эти повторения дифирамбического. я не могу проникнуть внутрь, поэтому мне нравится до тошноты. это европейское искусство, я не могла бы его повторить, ни в жизнь (равно как и европейскую критику, я никогда не буду писать как Краусс, например) на обратном пути зашла в музейный магазин и купила репродукцию «монументальной пропаганды» комара и меламида. 250 рублей цена вопроса и вот я уже еду в метро домой, чтобы поставить картину на стол. она напоминает мне о том, что философия — это овладение гравитацией. парящий вниз головой монумент Марксу над Большим театром.

что я могу сказать о чужих страданиях? о чужих — ничего. я могу рассказать о своих. что значит вообще говорить о себе? я не уверена, что можно говорить о себе, вернее, нужна некая дистанция, чтобы говорить о себе, нужно быть объектом и субъектом одновременно, это очень сложно, это как быть бесплотным духом витающим рядом со своим телом. но что я могу сказать о чужих страданиях? ничего. я решительно в этом уверена. это не самоотречение и не демонстративное «я даю вам право говорить». это не зависит от меня, у меня нет права раздавать права, я наблюдатель. и если уж я и могу о чем говорить, так о себе. в сущности я вижу это так: я говорю о себе через какую-то вещь, по сути, все, что я говорю, характеризует меня, но помимо этого, артикулирует качества, которые я нахожу в вещи. а раз я их нахожу и это звучит убедительно, качества в вещи есть. с помощью себя я довожу до предела качества вещи, скрытые доселе от тех, кому было все равно. допустим, некая штука обладает потенциалом быть пустотной, в ней есть зерно пустотности. я даю ему прорасти в моем тексте, это характеризует меня (мое бытие, склонное к замечанию пустотности), но также и раскрывает пустотный потенциал штуки. я говорю о себе через вещи, так я познаю себя. я наслаждаюсь собой, когда познаю себя, когда вещи предстают в своём максимуме передо мной и читателями. меня и вещь окутывает свет, в котором мы неразличимы, а потом все становится нормально. мы постоянно о ком-то волнуемся, пытаемся дать слово кому-то другому, будто бы мы вообще на это способны. мы заботимся обо всем на свете. но абсолютно не волнуемся о себе, надо заботиться о себе и о своём познании. мы это можем, а значит, это есть. надо говорить о том, что есть.

в рабочей марсельезе поётся: «отречёмся от старого мира, отряхнём его прах с наших ног!» — ее пела мне бабушка в детстве. ещё мы читали «буревестника», ещё мы «вихри враждебные». но сейчас я особенно часто вспоминаю «отречёмся от старого мира» — потому что ну я и не имела никогда причастность к старому миру, я будто бы была отречена от него с самого начала, родилась без груза прошлого на плечах. папа рассказывал, что он потомок шотландских баронов, он говорил это так всерьёз, что мы все иррационально верили. и это было не большим враньём, чем то, что мой дед участвовал в вов. градус реалистичности и участия такого прошлого в моей жизни был примерно равен, причём папины шотландские корни перевешивали по значимости. короче, мне нравилось смотреть, как люди отрекаются от старого мира, потому что я не могла ничего потерять, ведь ничего не имела кроме того, что есть сейчас. мое бытие довольно реально и конкретно, укладывается в мою биографию и биографию родителей. поколения дальше в принципе мало о чем говорят. всех интересуют их предки, кроме меня. я танцую по улицам и отряхиваю прах прошлого со своих ног. иногда, правда, думаю, что на одних моих туфлях могла еще сохраниться лондонская пыль. видела книгу с названием «И при чем здесь я? Преступление, совершенное в марте 1945 года. История моей семьи» — ну моя первая мысль была, разумеется, о вездесущем генеалогическом онанизме интеллигенции. ну ответ на вопрос на обложке для меня прост: «Да ни при чем!» — серьезно, займись своей жизнью, а не жизнью своей семьи в конце концов. я звучу, вероятно, бессердечно, но постоянно постоянно постоянно нам говорят об истории, забывая, что, собственно, помешанность на прошлом привела нас в ту точку, в которой мы сейчас. то есть можно рыться в своих корнях бесконечно, но ничего по существу не сказать. с большим успехом можно начать изучать свой стол и дойти до устройства вселенной (как Кожев в «фило-софии и феноменологии»). стол хотя бы далек от моралите. причём интересно, что это изучение чего-то, что как бы причастно к автору, но не совсем. я все думала: почему мне не интересно, чем был занят мой пра-пра-прадед? это со мной что-то не так? даже если выяснится, что он был, скажем, одним из тех, кто расстрелял Николая II, меня это вряд ли будет волновать больше дня. такое ощущение, будто бы всем вокруг надо страдать: если нет собственных грехов, можно взять на себя грехи предков! я не хочу, я вообще не хочу страдать и мучаться от вины, я хочу жить и работать. но может быть помешательство на прошлом это желание в итоге придти к себе и познать самого себя? «познай самого себя» — так звучит задача философии, согласно одному из семи полулегендарных мудрецов. познай своё «я». своё «я» по сути включает знание/незнание обо всем вообще (все-знание включает незнание — это очень важно) + само это реальное «все вообще» без относительно знания/незнания. огромная выходит схема. так что упростить ее до копания в прошлом — это совершенно неверно. я склоняюсь к тому, что это мазохизм. хочу раздражать своим счастьем, своим желанием работать и отсутствием умения брать чужие грехи на себя. кротким презрением. «кто был ничем, тот станет всем» «отречёмся от старого мира, отряхнём его прах с наших ног»

было принято считать, что таланты и великие произведения проявляются в экстраординарных обстоятельствах. вообще-то нет, как выяснилось. либо все от шока утратили способность писать интересно, либо нужна определенная стабильность, пусть и плохая, но какая-никакая, чтобы вновь письмо вернулось на уровень. вылезли истерики. вылезли русскоязычные деятели культуры currently based in Chicago, призывающие бойкотировать все из России, вылезли англоязычные «деколониальные» статьи. и все это крайне бездарно с точки зрения мысли и языка, с точки зрения профессии в конце концов. забавляют новоиспеченные эмигранты, которые сравнивают себя с «философским пароходом», говорят, что «весь свет Российской мысли уехал», что «это конец», забавляют их попытки вызвать симпатию у запада или штатов своим демонстративным отречением от России, будто бы они не осознают, что никогда не будут любимы западом, несмотря на собственное его возжелание. я не виню тех, кто уехал, не виню людей за страх и ненависть к ситуации, не виню за желание быть непричастными к этому. но тошнит от попыток выслужиться и добить уже нас оттуда. не ну а что, кого не убьёт кризис, кто от ковида не передохнет, кто от репрессий не пострадает, того мы сами добьём. столько эмоций в этих «прелестных письмах» (как их назвала М.), но никакой мысли, заговоры и рефрены: коллективная ответственность, вина, бойкот России, не забудем не простим, кайтесь. фабрика криков и стонов, которую очень скоро монетизируют. post-sovietism dream factory. комната страха — вот чем это станет, комната страха на рождественской ярмарке в Лондоне, куда я ходила в детстве и будучи подростком. я бы хотела верить в искренность «прелестных писем» из-за рубежа, хотелось бы искренне поддержать потерявших надежду соотечественников. но они хоронят мои будущие тексты без меня. нет-нет, мои будущие тексты сами придут к своей энтропии, не торопитесь, не беспокойтесь, будущее настанет, оно уже настало сразу никто не доделал дела. в каждой единичности есть множество. мы думаем, что мы говорим об одном военном конфликте, это, очевидно, не так. их множество. и один из них: комната страха на ярмарке в Лондоне/Нью-Йорке/Берлине/Мюнстере/Париже. это надо понимать, прежде чем писать что угодно. спектакулярность моих текстов не позволяет безболезненно перенести их в комнату страха. минус на минус.

сегодня с утра закрылась кольта. вообще-то «приостановила деятельность», но это звучит все, конечно, как определенное прощание. с кольты я начала работать как теоретик искусства и критик. ездили с друзьями в переделкино на десятый день войны. вообще-то спецоперации. но это звучит все, конечно… рефрены помогают чувствовать защищенность. я повторяю изо дня в день одни и те же действия в странной обсессия распорядка и контроля, шатаясь от желания уехать немедленно и не знать ни о чем до желания остаться и работать. изучаешь же патриотическое искусство, так живи и смотри, останься и смотри. кольта «приостановила деятельность» в связи с «военной спецоперацией», этим будто бы был закончен определённый этап. дальше все будто бы заново, даже заново изобретать свой язык, подвергнуть ревизии все, к чему привыкла, что любишь и что помогает держаться. под сомнением, в ситуации боев у АЭС под сомнение поставлен даже воздух, каждое слово у нас теперь под сомнением со всех сторон. вечером слушала разговоры на улице и чувствовала нарастающее раздражение от всего. и стойкое желание поддерживать витальность в себе, смешанное со злостью на себя и на тех, кто просто жалует на нынешнюю сложную жизнь. до метро шла под колокольный звон, вечерний звон, вспоминала песню подмосковные вечера, перекликавшуюся с «пионерской зорькой», вещающей на экспозиции в переделкино. «слушайте, боже, пионерскую зорьку!»