Это я - Бильченко

В этой лекции, друзья, для вас рассматриваются два важнейших способа духовного противостояния обществу потребления (либидинальной экономике), представленные в двух текстах великого французского философа-марксиста Жана Франсуа Лиотара, раннем и позднем: радикальное, циничное принятие капитализма как анархического наслаждения, заложенного в собственном подсознательном, с дальнейшей его революционной зачисткой ("Либидинальная экономика"), и изящный хакерский подрыв капитализма изнутри путем "партизанской" информационной сетевой борьбы - "языковых игр" ("Положение постмодерна").

Версаль и Освенцим: тени на солнце В опубликованной лекции, друзья, для вас критически анализируются два важнейших феномена европейского модерна: блистательный, но лживый режим абсолютной монархии Нового времени и его страшное последствие в 20 веке - Освенцим как пустота, абсолютный ужас, нулевая степень Письма, крах гуманистического метанарратива. Тоталитаризм рассматривается на примере Версаля и сказки Шарля Перро "Кот в сапогах" как символов идеологической лжи по книге Луи Марена "Портрет короля". Освенцим как черная дыра западной истории рассматривается по книге "Распря" Жана Франсуа Лиотара.

БЖ. Арго Давай поедем в Крым. Сегодня же. Как брат с сестрой, как сон с травой. Я так жива, помилуй Господи. И ты, как будто бы, живой. Страна в бреду. Страна в развалинах. Страна в Евразии, етить. Давай поедем в Крым. Опалины На злой собаке теребить. И пусть глаголами не можется Ни мир, ни морок передать, Мне хочется тепла подкожного, И в этом тоже - Благодать. Не лишние, не посторонние, Лишенные родных геном, Мы будем стаями вороньими Лететь на Понт, не за руном. Руно, поскольку, не отыщется. Да и зачем оно, кому? Но путешествие Радищева Мы вверим Богу Одному. 19 марта 2026 г.

И местечково, и мистически (2019) И местечково, и мистически – Среди людей, среди руин; В трагедии оптимистической – Уже не римлян, но румын... Наивные мистификации – Четвёртый Райх и Третий Рим, Народов всех доместикации Процесс, увы, необратим. Ещё сражаемся под башнями, В скелетах исполинских ЛЭП; Но скот двуногий, одомашненный, Как прежде, глух, как прежде, слеп. В ночном тумане бродят деверсы, Ползут чудовища в броне, Они из книг Ганс-Гейнца Эверса, Из мифа об Альрауне. И грохот в сумеречной Марьинке – Огня багровая черта, Алхимия Густава Майринка, То гетто пражского врата! И он живёт, безвольный Голем, В пустых развалинах Депо, Где, согреваясь алкоголем, Похож ты на Эдгара По.

Аллилуйя музыке. Дуэт "Дракон и Принцесса" восстановлен. Ждите их выступления в Москве.

😀😀😀

БЖ. Весна на Фонтанке Так не хватало странных юных дев ещё, Закутанных в Жуковского и Канта. Привет, мой город, каменное детище - Из льда, дождя и света на пуантах. Здесь солнце - контрамарка на Бессмертнову: Жизель, апрель, - и вдруг! - на них билеты. Бессмертие как нищета несметная - Вот дар любви: богатство без ответа. Измождена, танцуя с грузным городом, Где ввысь летела лёгкая Тальони За чайкиным мяуканьем, за гоготом Парадных смрадных. Роза в медальоне Клопом душнит (в табачной лавке: "Любит ли?" - Распутный голос чуется девичий). Здесь гегельянской дух тайком проклюнулся И постмодерном пойман был с поличным. "Люблю тебя", - сквозь едкий дым шепчу ему, Мой Бог, мой друг, моё святое слово - Мой Петербург... За это счастье чувствовать Я многое отдать теперь готова. 19 марта 2026 г.

БЖ. Йоко и Иисус Эпоха всепроникающей несвободы Смыкает мне скулы оскалом революционным. Йоко Оно, что ты искала, падая с небосвода В пропасть своей души - маленькой и бездонной? Почему ты не научилась иронии аксакала? Тюрьма высотой со скалы - от Нью-Йорка до стенки Цоя: Йоко, бессилием оскопляется и скальпируется лицо моё. Молчи, Йоко, cogito ergo, думай сквозь злые фильтры. Конец фильма - финал фитнеса - продана Северная Пальмира. Пальмира же Южная - под нацистом, всюду - гробы из цинка. Что ты хотела, Оно, когда ходила на цыпочках По этому кладбищу человечества, великому и священному? Здесь же всё гладко сшито. В ткани не ищут щели: Нет никакой дыры, никакого на шве пунктира. Только не говори мне о переустройстве мира. Йоко, не говори мне, от любви разомкнув промежность, Что-то из области невозможного (деточка, не "imagine": Я не могу "представить" ни блюза уже, не свинга: Здесь хором хрюкают свиньи, приличные только с виду, Причём, везде, а особо - в голливудской твоей Америке: Детка, спонсируй КП на Кубе, дай ход мировой истерике). А Йоко танцует в гробу Джона, как метафизический партизан. За Королёвой очередной таскается поп-Тарзан. Попы - на автомобилях, бои, как всегда - без правил. "Любовь не кончается, честно-честно", - повторяет апостол Павел, Зрея Христа в пыли, на заплёванной мостовой... И Йоко - тоже видит Его. Тоже видит Его. 18 марта 2026 г. Из цикла "Women".

БЖ. Моя бездомная Обошла Евразию и Европу в поисках клона: Не найти и клоуна. Так, по горькому склону Мира без Родины, мира без рода и без семьи, Катятся дни мои, ночи мои, хореи жалобные мои, Вскрикивающие яростью в ответ на призыв свиньи. А они едят бесконечно. У них - браки, у них - бачки. Туалеты, дома, котлеты, мелкие оскорбления. Я не вписалась в пространство, выпала вон из времени. Отойдите все уже от меня, я - камень на дне реки. Я не хочу никого из вас, и шаги мои вдаль легки. По Стиксу плывет Офелия в розах: её не жаль: Дева во мне - не лучшее. Лучшее - бунт и литература. Не ставьте меня на стул. Я выстрелю в лоб со стула. А в свой или в ваш - не важно уже: я - враль. Так, закалялась сталь, так Бог восходил на крест, на погост - Цветаева, А Маяк - на дуло. Так золотое руно растаяло И выплавилось в Грааль. 18 марта 2026 г.

Антон: блуждающий избыток цветаевской истины среди своих и чужих. Рецензия. Жорж Батай, основатель новой (хотя был Рабле) французской эротической литературы, сказал: "Поэзия всегда в некоторой степени противоположна поэзии". Ибо поэзия - не метр, но форма, не форма, но эйдос. И ещё одна батаевская мысль: "Твоему безумию пора уже научиться видеть изнанку всякой известной тебе вещи. Пора тебе перевернуть в глубине души пресный и грустный образ мира". Мужество увидеть собственное бессознательное - это ядро писательской гениальности. Без этого мужества нет литературы, а только буквы и слова, даже изящно написанные. И, конечно, это предельное мужество обладает удивительным умением применять двойную иронию: смеяться над героями трагедии и смеяться над собой смеющимся, тем самым, возвращаясь к трагическому началу сквозь смех Трикстера, сквозь позерство и браваду умного грустного клоуна. Антон Кобец - именно такой писатель, поэт крепкой батаевской (бери выше: пушкинской) закваски. Имеется в виду, что на сегодняшний день он, пожалуй, - единственный для меня на молодой литературной сцене, кто присвоил традицию настолько, что она стала для него не корсетом (жмёт), а лёгким (через нее он дышит). Произошедшее присвоение, или индивидуадизация наследия классики, превратило для этого поэта музейное наследие в способ осуществления внутренней свободы, в достояние его личности - уникальное и единичное целое, перепрошитое в самой глубине субъективности. Только над самым дорогим и трагичным можно смеяться, плача одновременно. Благодаря Антону я заново ощутила интерес к классике, хотя давно ушла в экспериментальные сферы, ибо из его уст классика не выглядит пиджачно, не рядится в галстуки, не даётся в чиновнических костюмах. Это - та самая традиция, которая ещё не родилась: не мрамор, а трава, пробивающаяся сквозь мрамор (так - у Мандельштама). Это - не прошлое, а будущее, не готовый ответ, а немой вопрос к истории души, Родины, мира, Вселенной. Антон - да, человек отличных от меня политических взглядов, но я сейчас настолько далека от политического в социальном смысле этого слова, точнее, уже настолько близка к чисто гражданскому и эстетическому, что означающие мне не мешают. Антон, чье творчество (ямбы с нарочно перебитой лапкой, хореи с родинкой на теле, ломаные ритмы метрик, специально созданные, чтобы искать в традиции щели для авангарда) напоминает мне Цветаеву, которая для меня -критерий и архетип: он - тот единственный, кто подарил ей "розовое платье и не обменял ее на "розовые груды грудей". Это - особого рода экзистенциальная худоба романтика и циника одновременно. И та же неприязнь к мещанству. И тот же трагический, слегка усмехающийся, вселенски сиротский порыв. Сегодня Антон написал текст без рифмы, который тем не менее, читается как точная тектоника (чувство формы - главное в искусстве). Текст о том, как он в качестве неназванного избытка выпадает из рода. Как лишняя единица в обывательском сообществе земных людей, чьи отношения строятся на архетипах и землячестве, могу сказать, что и себя я ощущаю "камчатским медведём на льдине". И не прижиться. И не тщусь. Кавычек не ставлю: знающий да поймет. В общем, друг мой в литературе! Пока ты выиграл в моем турнире на жизнь и смерть у всех, даже у тех, кого я очень сильно люблю: Дружинина, Сергеева, Анички. Цветаевский тип - это не тот, кто рвет ее творчество на части. Это - именно тот, кто способен на дикое в своей боли воспроизведение - через всю букву ранней и поздней Марины - всего её мира: от хтони до выси, от виселицы до креста, от горы Волошина до той Горы в Праге, где Родзевич не сдал духовный экзамен. Мне кажется, мы её поняли. Спасибо, что ты есть, что участвовал в моем камерном вечере в Москве, что пришел ко мне поддержать. Я и мобильный-то швырнула потому, что после нашего дуэта мной овладела некая жажда Медеи: уничтожить весь тот символический порядок, который меня предал. Ты понимаешь... Это - жажда мести, забвения и пустоты, жажда Бога - и сухость во рту. Живи. Твори.